Евреи в России: XIX век полностью

Я уже упомянул, что в Полтаве функционировало 4-классное училище типа закона 1844 года. Но оно было так мало популярно в населении, что в нем обучалось весьма мало детей местных жителей. Я не могу припомнить ни одного местного семейства, которое поместило бы своего мальчика в это училище: контингент учащихся в нем состоял главным образом из приезжих детей.

Какой-то рок тяготел над еврейскими казенными училищами. Устроенные при министре народного просвещения графе Уварове, преисполненном лучшими намерениями приобщить евреев к общему просвещению и увлекавшемся идеей, внушенной Лилиенталем, вести евреев по пути, проложенному немецким еврейством, начиная с Мендельсона, эти училища были осуждены на бессилие вследствие нежелания евреев вступать на путь реформ, навязывавшихся свыше и не соответствовавших тогда внутренней потребности еврейства. Не имея ни своего Мендельсона, ни своего Бессели (друга и соратника Мендельсона), ни Гумпертца, Гомберга и других, еврейство не могло поддаться внушениям сиятельных и превосходительных Мендельсонов из среды христианских вельмож, хотя бы и одушевленных благожелательными устремлениями, под влиянием доморощенных подражателей Мендельсона, вроде Лилиенталя, Мандельштама и др.

Характерен и вызывает на размышления тот факт, что среди евреев мандельштамовский перевод Пятикнижия (первый перевод на русский язык)[135] остался совершенно неизвестен. Правда, этот перевод далеко не безупречен и ни в какой мере не может идти в сравнение с мендельсоновским немецким переводом, обогащенным комментариями самого Мендельсона и его друзей Бессели, Дубно, Гомберга[136]. Правда и то, что этот перевод не вызван был какой-либо потребностью самого еврейства Севе-ро- и Юго-Западного края, — оно не понимало русского языка. Но в Малороссии и в Новороссии этот перевод мог бы облегчить многим евреям, не прошедшим через хедер, знакомство с Пятикнижием. И тем не менее я не припомню, чтобы в детстве где-либо видел экземпляр мандельштамовского перевода. Объяснение этому явлению может быть дано тем, что обучение Пятикнижию являлось тогда делом чисто механическим: детям полагалось «знать» кое-что из Пятикнижия на еврейском языке, но понимать содержание не требовалось; и поэтому Библия Мандельштама, ненужная для хедерного обучения (да и меламеды редко читали по-русски), осталась нужной и в домашнем обиходе, даже у тех классов евреев, которые по-древнееврейски плохо понимали. Мандельштамовский казенный перевод, изданный на правительственные средства, так же неизвестен этому классу евреев, как и перевод на немецкий язык Мендельсона, напечатанный еврейским шрифтом.

Духовным раввином в Полтаве был почтенный старец (помню его имя — рабби Аврум Носон Ноте), ничем не отличавшийся и не имевший никакого влияния на местное население. Гораздо более видную роль в жизни местного еврейского населения играли шохтим — резники, бывшие на жалованье у содержателя коробочного сбора. Они почитались как религиозные авторитеты; в особенности один из них, высокий, статный, рыжебородый, помню — с благородным и очень интеллигентным лицом. Никакой роли в местной общественной жизни не играл и общественный раввин. В течение многих лет этим раввином был Зайдинер, питомец житомирского раввинского училища. Это был незначительный человек, без всякой еврейской эрудиции, робкий и несамостоятельный пред начальством, не проявлявший инициативы и смелости перед евреями. Он не имел авторитета даже у нас, детей, воспитанников гимназии, где он числился законоучителем. Он нам задавал уроки по истории еврейства, составленной О.И. Бакстом[137], как у нас говорилось, «отселева доселева»; никаких сведений по еврейскому вероучению не давал и расположить нас к изучению родной истории не умел. Я никогда не слышал ни одной его проповеди по той простой причине, что он никогда не проповедовал. Вообще он не отличался благочестием. Характерно, что сын его, обучавшийся в местной гимназии, не знал по-еврейски.