Я уже упомянул о том, что он был прекрасным гебраистом. Еще мальчиком он проявлял большие лингвистические способности. Обладая незаурядной памятью, он усвоил себе язык и стиль Пророков, которых он знал наизусть. В возрасте тринадцати-четырнадцати лет он был отправлен в мирский ешибот, для чего воспользовались оказией после Ильинской ярмарки, с упомянутым уже раз балагулой Кивой. В Мире он пробыл несколько лет и неожиданно оттуда скрылся. Семья много месяцев была в неизвестности, где он находится. Сам он и потом скрывал авантюру, в которую пустился. По-видимому, он успел ознакомиться с некоторыми произведениями еврейской литературы, заразился просветительными стремлениями и задумал учиться. Ему это не удалось, и он вернулся в Полтаву восемнадцатилетним юношей. Угрожала опасность, что он в Полтаве проявит свою склонность к общему образованию и к литературным занятиям, для которых он от природы был предназначен. Эту опасность устранили: его поспешили женить. Молодой человек очутился в Решетиловке как «зять на кормлении» (
Мой отец не мог не делать уступок требованиям времени и места. Я еле говорил по-русски и до девяти лет не умел ни читать, ни писать на этом языке. И вот отец счел необходимым обучить меня и русской грамоте. Способ обучения в хедерах был самый незатейливый. На два или, самое большее, на три часа в неделю приходил приглашенный на роль учителя обыкновенный штабной писарь, обладавший красивым почерком, и давал нам списывать прописи. В редких случаях приглашался гимназист старших классов; но я до двенадцати лет дальше штабного писаря не пошел. Не помню, где и как я научился читать по-русски; если не ошибаюсь — самоучкой.
Освобожденный от хедера в возрасте после десяти лет, я некоторое время, как уже упоминал, обучался у отца, главным образом Пророкам, а остальное время проводил ежедневно в молитвенном доме над изучением Талмуда. Один в пустом помещении, окруженный фолиантами, я углублялся в занятия, и гулко раздавался в пустом помещении мой детский напев, обычный при чтении Талмуда. Временами я испытывал минуты высокого подъема духа, доходящего до экстаза. И на всю мою жизнь незабвенными остались эти моменты высокого умственного напряжения и наслаждения, когда мысль ширится и ширится, мозг как бы разверзается и готов объять необъятное. По временам попадались мне в руки книги и не талмудического содержания. Помню те усилия, которые я прилагал, чтобы понять попавшее мне в руки философское сочинение Маймонида «Море-Небухим». В этом сочинении «Рамбам» (Маймонид) развивает Аристотелеву философию, приспособляя ее к еврейскому миросозерцанию. Я ловил отдельные мысли, но понимание общего оставалось для меня, само собою разумеется, недоступным, и мои усилия были напрасными. Пытался я неоднократно проникнуть и в лабиринт каббалы и усиленно стремился понять «Зогар», но дальше значения десяти сефирот[148] в понимании «Зогара» я собственными силами в это время пойти не мог. Никаких желаний выйти из заколдованного круга старой еврейской письменности у меня не проявлялось. Ничто не выводило меня на этот круг, и я с нетерпением ждал момента, когда буду отправлен в ешибот. Так прошло время, пока я достиг двенадцатилетнего возраста.
Неожиданно для меня и для всех окружающих все изменилось. Подготовлялась эта перемена незаметно для меня отцом, по-видимому, в течение довольно продолжительного времени.
