Когда мне пошел десятый год, вершители судеб моего обучения — отец и дед — признали, что для меня в Полтаве уже нет подходящего меламеда. Из местечка Мир, где я родился, из недр ешибота извлечен был родственник моего мирского дедушки, известный хариф, то есть глубокий знаток Талмуда, ближайший сотрудник мирского рош-ешиво (начальника ешибота) — Янкель Нохим Чарный. Под его руководством я и еще три-четыре мальчика, сыновья именитейших в Полтаве благочестивых домохозяев, посвящали долгие летние дни, а затем и длинные вечера зимою, при тусклом освещении сальных свечей, изучению трактатов «Берахот», «Шаббат» и даже «Хулин», то есть, как я уже упомянул, одного из труднейших трактатов в Талмуде. Изучение не ограничивалось объяснением текста Гемары. Незаметно для себя я, пройдя через «Тосфот», то есть сводный комментарий, касающийся лишь контроверзных мест и имеющий задачей согласовать противоречивые, на первый взгляд, указания Гемары, дошел до самого витиеватого комментатора — Магаршоа, этого венца талмудической мудрости, одного из самых глубоких представителей пилпула, то есть софистико-диалектического углубления в смысл положений, высказанных в Гемаре тем или иным талмудическим мудрецом. Магаршоа искусно сближает одно положение с другими, приведенными по другому поводу и в другом месте тем же учителем, стремится во что бы то ни стало привести как бы к одному знаменателю противоречивые заключения учителей одной и той же школы и создать из них общее заключение, стройно-логически выведенное, но по существу не согласующееся ни с одним из примиряемых положений в их естественном и прямом смысле. Мне пришлось вспомнить о Магаршоа много лет спустя, когда я кончал университетский курс. Был на юридическом факультете объявлен конкурс на соискание золотой медали. Я занялся сочинением и представил его факультету. Рецензент, известный и талантливый криминалист профессор Сергеевский, в довольно подробной рецензии на представленное мною сочинение отметил у автора способность, которую он особенно оценил, — сопоставлять разные мнения ученых, сводить их к одному главнейшему пункту, из которого эти мнения исходят, и в этих основных пунктах выделять общее для всех рассматриваемых ученых; противоречивые же положения трактовать просто как различия в способе аргументации и сближать их логически так, чтобы в результате получилось впечатление единомыслия в главном, то есть возможность отнести ученых, признававшихся до того противниками между собою, к числу последователей одной и той же теории. В этих словах рецензента, присудившего мне золотую медаль, я нашел отклик моего увлечения комментатором Магаршоа, которое пережил, будучи десяти лет от роду.
