Отягощенные грузом проблем и противоречий, делегаты собрались в Гааге 15 июня 1907 года. Первое десятилетие нового века, а вернее, его первые три четверти были отмечены тремя факторами: экономическим подъемом, творческим динамизмом в искусстве и все более отчетливым «грохотом барабанов, звучавшим словно во сне». Не все, но многие его слышали, хотя и без страха. В Германии на флоте офицеры по привычке поднимали бокалы «за победу»108. На курорте неподалеку от Байрёйта группа немецких студентов и молодых морских офицеров подружились с англичанином и «в самой дружеской и полюбовной манере обсуждали предстоящую войну между нашими двумя странами»109. Они спорили, что у каждой империи наступает «свой последний день». Придет и в Англию упадок, как это уже случилось с Испанией, Голландией и Францией. На трон воссядет сильная, умная, благородная и талантливая нация, чье развитие уже стало знаменательным событием XIX века и подготовило ее к «героическим предприятиям». И готова к ним не только Германия. Агрессивность, продемонстрированная Японией и Соединенными Штатами, убедила Европу в том, что между этими нациями неизбежно столкновение. После бури негодования, вызванного в Японии «Калифорнийским актом отчуждения», в это поверили и сами японцы, и американцы. «Дело идет к войне, – писал госсекретарь Рут. – Она случится не сейчас, а через несколько лет»110.
Эта перспектива воспринималась многими в правящем классе как объективная реальность, без трагедий. Лорд Лансдаун, выступавший против билля о пенсиях по старости 111, говорил в палате лордов, что этот закон потребует расходов, равноценных затратам на большую войну, и, по его мнению, лучшими инвестициями были вложения в Южно-африканскую войну. «Война ужасна, как и ее последствия, но она поднимает моральный дух в стране, а меры, подобные той, которая сейчас дебатируется, ослабляют его». Перспектива войны возмущала представителей рабочего класса, а насилие как таковое приветствовалось. Жорж Сорель в своих «Размышлениях о насилии» в 1908 году заявлял, что насилие, применяемое рабочим классом в интересах классовой борьбы, «является превосходным героическим деянием», цивилизационным реактивом, спасающим мир от варварства.
Вторая конференция была масштабнее, продолжительнее и насыщеннее результатами, чем первая. Она длилась четыре месяца, с июня до октября, вместо двух и приняла тринадцать конвенций, а не три, как предыдущая. Поскольку Соединенные Штаты настояли на участии латиноамериканских государств, несмотря на возражения европейских держав, в Гаагу приехали 256 представителей 44 наций (в первой конференции участвовали 108 делегатов из 26 стран). Ввиду многочисленности участников заседания проводились в Ридензаале, замке нидерландского парламента в центре Гааги, а не в загородном парковом дворце «Хёйстен-Бос». На конференцию прибыли многие прежние делегаты, но немало участников первого форума 1899 года отсутствовало. Буржуа из Франции и Бернаерт из Бельгии снова возглавляли свои делегации, но не было ни Мюнстера, ни Понсфота, ни Стааля, которые к тому времени умерли. Не приехали Эндрю Уайт, Мэхэн и Фишер. Председательствовал снова российский представитель, господин Нелидов, престарелый дипломат с такими же манерами и голосом, как у предшественника, выражавшими неприязнь к тому, что ему приходилось делать. У него было неважное здоровье, и он поручал руководить российской делегацией напыщенному профессору Мартенсу, который сам страдал подагрой и часто уединялся в своей комнате. Российская делегация, похоже, не отличалась единством мнений: об этом свидетельствовало хотя бы то, что делегаты России остановились в разных отелях.
Барон д’Эстурнель, которого через два года удостоят Нобелевской премии вместе с Бернаертом, вновь представлял Францию, а профессор Цорн, желтушный и изможденный, – Германию. В числе новых лиц были граф Торниелли из Италии, чья супруга сидела рядом с президентом Лубе в тот злосчастный день покушения на ипподроме в Отёе, и одиозный маркиз де Совераль, представлявший Португалию 112. Близкий друг короля Эдуарда, он прослыл в Лондоне «голубой обезьяной»: маркиз умудрялся переспать со всеми самыми красивыми женщинами и все миловидные мужчины были его приятелями. Целая команда новых делегатов состояла из «безупречных денди» Латинской Америки.
Особенно ощущалось отсутствие Понсфота. Когда он умер в 1902 году, Рузвельт отправил его тело домой в Англию на крейсере, сказав: «Я делаю это не потому, что он посол, а потому, что он чертовски хороший парень»113. Его место занял судья сэр Эдуард Фрай, низкорослый и смиренный квакер восьмидесяти двух лет, хотя не настолько смиренный, чтобы уступить руководство британской делегацией коллеге сэру Эрнесту Сатоу, многоопытному дипломату, бывшему посланнику в Пекине, свободно говорившему по-французски, чем не мог похвастаться Фрай.
