Ей смотрели вслед. Должно быть, и недоумение испытывали одно на всех. Почему это легкое, но совсем не хрупкое, создание, все-таки не фотомодель? Красота должна, просто обязана, цениться по достоинству. Обложки журналов и реклама в прайм тайм заполнена бабочками-однодневками, имеющими куда меньше для этого оснований, чем это зеленоглазое чудо.
Какая же она легкая. Удачное платье делает тело обманчивой, вот-вот сулящей разгадку, тайной. Высокие каблуки и не думают вязнуть в зеленой, сочной траве газона. Фея. Одновременно плотская и эфемерная. Хозяйка холмов.
Флоранс еще раз пересчитала фильтры в пепельнице. Да, — восемь. В зоркости Котенку не откажешь. Флоранс чувствовала себя старой и очень-очень уставшей. Сейчас нужно встать и пойти туда, — к пруду. Там тихо, там, у воды не слишком-то изящно сидит на корточках девочка. Мерцает яркий светлячок сигары. Кэт не будет против, если подруга окажется рядом. Можно будет встать за спиной, положить ладони на чуть по-мальчишечьи прямые плечи, заставить прислониться спиной к ногам. Так девочке будет удобнее. Можно будет ничего не говорить. Потому что ты, мамочка, тоже часть начинающейся ночи, часть летнего воздуха и темной воды пруда.
Нет, нельзя. Здесь ты не "мамочка". Ты гостья и подруга Жана. У девочки есть собственная жизнь. Есть галантный и по уши влюбленный Эдвардс. Иной уровень. Серьезный и высокий. И естественный.
Флоранс улыбнулась и сказала:
— Чудесный вечер, правда, Жан? Даже не верится, что где-то существует шумный город и эта глупая политика. Может, мы с тобою тоже пройдемся, полюбуемся домом еще раз? Ты не обидишься, Эдвардс, если мы тебя покинем? У тебя потрясающий дом.
В глазах Эдвардса мелькнула такая благодарность, что Флоранс захотелось запустить ему пепельницей в лоб.
— Спасибо, Флоранс. Мне тоже нравится это место, хотя если честно, дом слегка тесноват. Все-таки с восемнадцатого века здание практически не перестраивалось.
— В этом и прелесть дома, — с воодушевлением признал Жан, поднимаясь и протягивая руку подруге. — Пойдем, дорогая.
Флоранс поднялась, — будь оно все проклято, — будто две суток не вылезала из офисного кресла, а не поужинала на свежем воздухе.
— Найдете свои комнаты? — заботливо спросил хозяин дома. — Я, пожалуй, подожду Катрин.
— Конечно, Эд, — нахмурился Жан. — Мы конечно, не следопыты, но надеюсь, доберемся до постелей. По-крайней мере, хоть одну я надеюсь отыскать.
Флоранс заставила себя улыбнуться и ткнула локтем друга:
— Ну и самонадеянный ты тип, Жан.
Они поднимались по узкой поскрипывающей лестнице.
— Что не так, Фло? Ты выглядишь какой-то вялой.
Флоранс оперлась бедром о толстые витые перила:
— Знаешь, что-то я слишком устала. Пожалуй, дегустировать коньяк было излишне. Ты не будешь слишком разочарован, если я сразу плюхнусь в постель?
— Я буду очень разочарован, — нежно сказал Жан. — Ты сегодня была просто очаровательна. Отдохни. Завтра будет ведь еще день?
Заснуть Флоранс не смогла. Древняя, антикварная, мерзостно скрипящая кровать, низкий потолок. Дерьмовый восемнадцатый век. Оставалось лежать, глядеть в темноту, и стараться не думать.
Сейчас они там. Вероятно, спальня у Эдвардса попросторнее. И ложе не так скрипит. Гадость какая, — неужели нельзя думать о чем-нибудь другом? Собственно, ты и не думаешь ни о чем. Тяжелая, как осенняя грязь, смутная ненависть облепила лицо как косметическая маска. Ни к Кэт, и ни к этому крупному мягкотелому влюбленному, ненависть прямого отношения не имеет. Может быть, имеет отношение к Жану, так покорно и не вовремя отправившемуся спать. И к себе, — к старой, умудренной опытом, хладнокровной тетке. Глупо. Совершенно незачем ненавидеть себя. Сделала то, что должна была честно сделать. Честная-пречестная старая лесбиянка. О, боже! Рядом с ненавистью шевелилось еще какое-то мерзкое чувство, похожее на крысиное возбуждение. Вот гадость.
Катрин такая темпераментная девочка. Если он переживет секс с ней в первый раз, то самца будет от девочки не оторвать.
Флоранс дотянулась до часов и зажгла ночник. Хорошо Кэт, — на ее приборе времени есть подсветка. Так и не купили ей нормальные часы. Эдвардс наверняка подарит, и это будет украшение куда роскошнее, чем ты можешь предложить подруге.
Часики тикали. Флоранс тупо смотрела на стрелку. Гнусно. Не было бы этого проклятого устройства. Оставалось бы вечно та девчонка, что в восемнадцать лет всё еще продолжала рисовать платья и перчатки, что так яростно мечтала о деловитой суете перед дефиле своей коллекции по подиуму. Рискнула бы тогда изменить свою жизнь?
Чушь, — при чем здесь часы? Старят человека не маленькие механизмы, упрятанные в тщательно продуманный дизайнером корпус, а тень грубого потертого орудия убийства, висящего на спинке кухонного стула. Кэт говорила что тот автомат, наверное, был родом с ее родины.
В дверь осторожно поскреблись.
— Входите, чуткий кабальеро, — вздохнула Флоранс.
— Я заметил, что у тебя горит свет, — извиняющимся тоном пробормотал Жан.
— В этом сарае семнадцатого века ничего не скроешь.
