Янек посмотрел на пагоды, рисовые поля и птиц на желтом абажуре… У него сжалось сердце.
– Я никому не скажу, - дружески произнес старик. - Я не хочу, чтобы тебя расстреляли, сынок. Они и так многих расстреливают.
Он вынул бумажник из кармана куртки и протянул его. Янек не взял. Человек остолбенел.
– Может, ты голоден? На кухне есть…
– Я не голоден.
Человек побледнел, как полотно. Он сказал хрипловатым голосом:
– Понимаю. Ты жил здесь раньше? Понимаю. Но я тут ни при чем. Мне дали эту квартиру, я ничего не требовал. Конечно, я доволен, из-за рояля. Но я не выгонял отсюда твоих родителей, сынок.
Лампа дрожала у него в руке. Пагоды, птицы и рисовые поля блуждали по стенам огромными тенями.
– Может быть, их убили? Я не знал. Я бы не взял эту квартиру…
– Играйте! - приказал Янек.
Человек не понял.
– Идите к роялю и играйте!
Человек поставил лампу на рояль и сел. Руки у него дрожали.
– Что же мне сыграть? У меня здесь есть Шуберт…
– Играйте.
Человек заиграл. Но его руки слишком сильно дрожали.
– Играйте лучше! - закричал Янек.
– Опусти револьвер, сынок. Не очень-то приятно чувствовать его у себя за спиной.
Он принялся играть. Он играл хорошо. «Да, - с грустью подумал Янек, - он умеет играть». Он взял Зосю за руку.
– Слушай. Вот это музыка.
Зося прижалась к нему.
– Теперь Шопена, - сказал Янек.
…Когда он вернулся на землю, то увидел, что человек стоит возле рояля и смотрит на него.
– Я мог бы разоружить тебя, сынок. Ты забылся.
Янек нахмурил брови.
– Уходи, - сказал он Зосе.
– А ты?
– Я останусь здесь, чтобы он не позвал…
– Я никого не позову, - сказал человек.
– Иди. Не бойся. Встретимся в лесу.
Она повиновалась.
– Хочешь, чтобы я тебе еще поиграл? - спросил немец.
– Да.
Старик сыграл Моцарта. Он играл около часа, по памяти. Закончив, спросил:
– Ты очень любишь музыку?
– Да.
– Ты можешь приходить сюда часто. Тебе нечего бояться. Я буду счастлив играть для тебя, сынок. Хочешь поужинать со мной?
– Нет.
– Как хочешь. Меня зовут Шредер, Аугустус Шредер. В мирное время я делал музыкальные игрушки. - Он вздохнул. - Я очень люблю свои музыкальные игрушки. Больше, чем людей. А еще я очень люблю детей. Я не люблю войну. Но мой сын, которому столько же лет, сколько тебе, очень любит войну… - Он пожал плечами. - Мне нужно было уехать или потерять своего ребенка. Но я служу интендантом, и у меня даже нет винтовки. Мы могли бы подружиться, сынок.
– Нет, - сказал Янек. Он запнулся. - Но я еще вернусь.
– Я с радостью поиграю для тебя.
Янек ушел. Зося ждала его в землянке.
– Я так боялась за тебя!
– Ну как? - спросил Янек. - Красиво, правда?
Она опустила голову с виноватым видом. Внезапно она расплакалась.
– Зося!
Она громко рыдала, как побитый ребенок.
– Зося! - взмолился он. - Зосенька… Что с тобой?
– Некрасиво, - рыдала она. - Совсем, совсем некрасиво!
– Зося…
Он обнял ее. Прижал к груди.
– Ты больше не любишь меня!
– Нет, я люблю тебя, люблю… Не плачь, Зосенька!
– Ты любишь свою музыку больше, чем меня… Господи! Как я несчастна!
Он не знал, что ответить. Он прижимал ее к себе. Он гладил ей волосы. И повторял:
– Зося, Зосенька.
Янек несколько раз приходил к Аугустусу Шредеру. Тайком, стыдясь самого себя: он мучился так, словно бы совершал предательство. Поначалу он все время был начеку, сжимал в кармане револьвер и подозрительно следил за движениями немца. Но Аугустус Шредер сумел внушить ему доверие. Он показал Янеку фотографию сына: молодого человека с угрюмым лицом, в гитлеровской форме.
– Он твоего возраста, - сказал он печально. - Но не любит музыки. Ему не нравятся мои игрушки.
Игрушки он тоже показал: фигурки гномов и немецких бюргеров прошлого, изготовленные с большим мастерством.
– Я смастерил почти всех персонажей сказок Гофмана и братьев Гримм, - пояснил он с детской гордостью. - Я люблю прошлое… Я люблю Германию флейтистов и дудочников, ночных колпаков и нюхальщиков табака, длиннополых сюртуков и белых париков… - Он улыбнулся. - В те времена людоеды жили только в сказках, они были славными малыми и никого не ели; больше всего на свете любили свои домашние тапочки, трубку у камина, кружку пива да добрую партию в шахматы…
В каждую игрушку был встроен механизм: достаточно было нажать на кнопку, и фигурка оживала, совершая поклон или балетное па под ясные звуки мелодичного аккорда.
– Я никогда не делал оловянных солдатиков, даже для сына, - говорил Аугустус Шредер.
Он садился за рояль и играл. Больше всего он любил
1 Песни
былую любовь… Он с наслаждением слушал эту нежную и печальную музыку. Однажды он спросил:
– Вы правда немец?
– Да. И побольше этих… - Он махнул рукой на окно: по улице с грохотом проезжали танки. - Я - последний немец.
Он долго жил в Кракове и хорошо знал польский язык. Он не осмеливался заговорить с Янеком о его родителях. Однажды он робко спросил:
– Где ты живешь?
– В лесу.
– Хочешь жить у меня?
– Нет.
