Смеётся над какой-то удачной шуткой блюстителя правосудия, и в этот момент один из его охранников делает шаг в сторону — я успеваю разглядеть лицо, кажущееся знакомым.
Чёрные волосы, короткая стрижка. Припорошенная снегом седины бородка, а на идеально выбритых линиях скул и щек множество морщин, как и на лбу. Под жгуче-карими глазами заметные мешки, но они добавляют харизмы, словно без них портрет будет незавершён.
Память, вся в пробоинах от пережитого стресса, лихорадочно пытается понять, кто же он и где я его уже встречала. И пока раздумываю над этим и иду к массивной двери, расстояние между нами неумолимо сокращается.
Судья — Коллинз, кажется, — приветствует меня вежливым кивком головы и буднично произносит:
— Миссис Ричардс.
Я планирую ответить тем же, не сбавляя шага, но у самого входа, где по ногам, обтянутым тонкими колготками, ударяет сквозняк, его собеседник обращает на меня внимание.
Мы сталкиваемся взглядами на несколько секунд — его, хоть и тяжёлый, не выражает ничего, кроме проникающего в кости холода; мой же наверняка передает усталость и отрешённость — и я продолжаю идти, удостаивая и его, и Коллинза ответным молчаливым кивком.
И лишь выйдя за дверь, меня осеняет.
Этот темноволосый мужчина — владелец крупного консалтингового агентства «Эрерра Лимитед». Это легенда для наивного большинства, полагающая, что аудит и консалтинг — единственная его сфера деятельности. В теневой же реальности он имеет несколько незаконных казино, подпольные клубы и явно прослеживающуюся, но пока никем не доказанную связь с мафией. Если, конечно, не является ею сам… Я вспомнила, что видела лицо незнакомца в СМИ когда-то — тогда «Эрерра» была замешана в громком деле с оффшорными счетами, но успешно восстановила свою репутацию, выиграв его.
Пока иду к припаркованной машине, проклинаю себя за то, что опрометчиво оставила в ней пальто, обманувшись солнечной погодой, и попутно перебираю в датах, именах и людях адвоката, представлявшего тогда «Эрерру». Пусто, не могу вспомнить. Как и не могу вспомнить имя владельца, встретившегося мне минуту назад.
Но когда завожу двигатель, бросив портфель на заднее сиденье, откидываю эти мысли, посчитав их ненужными.
Повышенный интерес к таким людям ни к чему хорошему не приводит, а любопытство, хоть и не порок, может выйти боком — это я знаю не понаслышке, поэтому, включив погромче радио, устремляюсь в плотный поток на Сентер-стрит, позволив себе напоследок подумать, что в отличие от Майерса, владелец «Эрерры Лимитед», если ему перейти дорогу, может по-настоящему стать очень серьёзным врагом.
Мой персональный ад начинается ровно тогда, когда дверь квартиры медленно закрывается и щелкает замок.
Проходя по небольшому коридору и сбрасывая обувь вместе с пальто, я каждый чёртов раз словно сдираю с себя мнимый панцирь нормальности, который надеваю перед тем, как выйти к людям.
Срывая с себя костюмы и дорогие рубашки, я срываю себя ненастоящую. Стирая макияж, стираю налет адекватности. И остаюсь всё той же, какой была и год назад — растерзанной и ненавидящей себя.
Это среди коллег, знакомых и в кишащем людьми мегаполисе удобно лгать себе, что терапия помогла и помогает, удобно делать вид, что ты в порядке; на деле же — стоит вернуться в новую квартиру, которую и домом-то не назовешь, как все страхи и кошмары восстают из пепла.
Не включая основной свет, прохожу в полумрак столовой, соединённой с кухней. Торшер в углу и подсветка гарнитура — единственные источники, не считая проникающих сквозь неплотно задернутые шторы бликов огней ночного города. Мне нравится эта сизая темнота, в которой видны лишь очертания предметов в комнате: она обволакивает меня, движущуюся тенью, в убаюкивающий кокон.
Сегодняшний вечер будет несколько отличаться от привычных: вместо очередного сеанса самоистязания, тихих удушающих всхлипов, желания лечь и не проснуться, сначала я всё-таки собираюсь насладиться послевкусием заслуженной победы в деле «Юджин Интертеймент».
Сбросив пиджак на белое кожаное кресло, я расстёгиваю одной ладонью пуговицы на шелковой блузке, а другой, держа выуженную из запасов бутылку, медленно наливаю в единственный имеющийся бокал вино.
В том, старом доме, всё было иначе — разные наборы посуды, уютные безделушки, ажурно-тематические салфетки под стать Дню Благодарения или Рождеству… Всё было по-домашнему. По-семейному.
Здесь же — холодный аскетизм. Необходимый минимум для одного жильца, который чувствует себя живым, лишь когда бежит прочь от порога этой квартиры.
И никаких больших зеркал. В отражение я теперь смотрюсь только в зеркальце пудры, машине и в общественных местах.
Курс «Селексы» закончился неделю назад, так что алкоголь медленно, но верно теперь занимает её место. Хоть я и убеждаю себя в том, что от одного-двух бокалов не скачусь в постоянное пьянство, всё же бутылку за прошедшие дни я откупоривала чаще, чем следовало бы.