Подобной угрозы Соединенным Штатам не существует в природе. Она вымышлена, подстроена, сконструирована и названа «советской». Лишите этой темы западные средства массовой информации хотя бы на один-два дня, и мир увидит, как бессмысленны все действия заокеанской державы с ее полумиллионной армией за пределами собственной территории, с ее сотнями (не десятками!) военных баз во всех уголках планеты, с ее фантасмагорическим военным бюджетом, с корпусом жандармов «быстрого реагирования», искусственно вызванным психозом населения, тоскливой пляской нервов и чудовищами Франкенштейна на горизонте…
Советская угроза — миф. У себя мы пишем об этом открыто и ясно, в полной уверенности, что ни один советский человек, знающий настроение страны изнутри, не упрекнет нас в искажении фактов. Ведь чтобы кому-то угрожать, нужно и собственный народ готовить к исполнению этой угрозы. Но такая подготовка в нашей стране не ведется. Каждый советский человек может «выдать» эту «тайну» любому иностранцу.
Соединенные Штаты привыкли считать, что они сильнее всех в мире. Сильнее в два, в три, в десять раз. Теперь так не получается. Отсюда непрерывное раздражение правых сил США. Дань этому чувству отдают там даже реалистически мыслящие политики. Что же говорить о военной партии!
«Советская угроза» — умозрительно изготовленная категория. Это псевдоним жажды всевластия у американской реакции. Это, как уже сказано, прикрытие жестокой, заносчивой, захватнической политики США. И в этом состоит глобальное коварство современной политики империализма.
Поскольку все же эта политика началась не вчера, я пробую поискать в литературе подтверждение мысли о коварстве, исходящем из-за океана. И, представьте, нахожу. В неожиданном месте.
В рукописном отделе Пушкинского дома хранится несколько писем Чарльза Диккенса к разным лицам. В «Литературном архиве» Академии наук СССР незначительным тиражом (5000 экземпляров) опубликованы два письма. Одно из них адресовано английскому журналисту-международнику Ливеру, впоследствии британскому консулу в итальянском городе Специя.
Это было во вторник, в сырое утро восьмого ноября 1859 года. Диккенс сидит в рабочей комнате своего еженедельника «Круглый год». Вспоминая путешествие в США — впечатления этой поездки нашли выражение в резко обличительных «Американских заметках» и сатирических эпизодах романа «Мартин Чезлвит» — и придвинув к себе журнальный бланк, он пишет: «Яго был бы модным человеком в Нью-Йорке».
Спасибо, дорогой Диккенс! Более ста двадцати лет назад вы увидели зарождение процесса: США начали оспаривать репутацию и лавры «коварного Альбиона». Но и человечество с той поры немало узнало, многому научилось, а кроме того, у шекспировской трагедии, как известно, есть еще и пятый акт…
День этот начался для меня рано. Отель «Уэтсбери» спит. Дорого дал бы я за возможность увидеть сны его постояльцев. Что там, в этой путанице кадров, мелькающих на экране дремотного сознания? «Какие страхи и надежды сокрыли трепетные вежды…» Жильцы спят среди зеленых тумбочек, кроваво-красных столиков, болезненно-белых подставок для телевизоров, ядовито-оранжевых занавесей. Почти ярмарочная пестрота лубка — плод прихоти дизайнера — режет глаз. Таков «фермерский» стиль в модерне. Прожить здесь две недели подряд — можно взбеситься.
Отель спит. Едва ли кому-нибудь снится происходящее сейчас наяву: некто с советским паспортом в кармане бесшумно пробирается в лабиринте полуосвещенных коридоров, озираясь на стеклянный эркер, за которым царит полный мрак.
Осторожно выхожу к лифту и спускаюсь вниз в окружении мертвой тишины. Без пяти минут четыре. Лифт падает с двадцатого этажа, словно камень, пущенный из пращи. В вестибюле сонный швейцар, получив доллар, открывает мне выход на улицу, и я, оглянувшись, ловлю его удивленный взгляд.
Черный от дождя тротуар. Из-за угла на крутом повороте вылетает машина. Два желтых янтаря ее фар гаснут у подъезда гостиницы. Тотчас же из распахнутой дверцы высовывается рука и втаскивает меня в автомобиль…
Нет, это не похищение, не рука «Коза ностры». Просто мы с шофером генерального консульства Василием Петровичем Кузнецовым едем к заливу ловить крабов. Днем я был в нашем молодом консульстве и после делового разговора, возвращаясь в отель, учуял в машине запах свежесваренных раков или чего-то в этом роде. Водитель, невысокий, плотный человек, уже немало походивший по колкому жнивью жизни, но, видно, сколоченный на долгие времена, приоткрыл кастрюлю с уловом.
Мы быстро сговорились. Я еще не знал, что доброй заботой друзей лягу поздно, что едва усну, как часы, идущие внутри нас, вытолкнут меня из постели да еще вроде бы наподдадут большой стрелкой. И вот теперь, кляня свою опрометчивость, мчусь в черных пролетах узких улиц ловить крабов, черт бы их побрал! Скажу откровенно, вышел я из гостиницы в желании исполнить уговор, но и в надежде, что о нем забудут другие. Не тут-то было!
