— А душа тебе не говорит: приказы начальства следует выполнять? Что тут написано? — И я развернул выданную ему бумагу: — «Согласно предписанию следует…» Чуешь — «согласно предписанию». Значит, и следуй к месту назначения.
Платонов тяжело вздохнул, его печальный нос начал клониться еще ниже, но глаза вдруг будто отвердели, в них на мгновение промелькнула тень решимости, а может быть, тихое упрямство, и я забеспокоился — что это он задумал, уже не решил ли сбежать из санатория?
Но, словно прочитав мои мысли, Платонов опять вздохнул и сказал:
— Покоряюсь. Хорошо бы, заехал проведать. Лучше во второй половине срока — как приеду, буду сочинять рассказ, а уж потом можно и побездельничать.
Я успокоил:
— Может быть, и приеду — за рассказом. Да и о санатории напишу. Необычная сейчас тема.
— То-то и оно! — подытожил Платонов и вздохнул в третий раз.
На исходе второй недели после его отъезда я попросил сотрудницу отдела Веронику Антонову:
— Позвоните в санаторий, найдите Платонова, если буду в редакции — зовите меня к телефону. Если нет, расспросите его о житье-бытье, скажите — скоро приеду.
Вечером Антонова докладывает:
— Звонила трижды, и все неудачно. За ним ходили, но в комнате его не было, где-то бегает.
Прошло несколько дней в бесплодных звонках. Нашего Платонова никак не удавалось застать на месте. Обнаружилась его необычайная подвижность — видно, целыми днями носился по окрестностям. Странно — все ж таки больной!
Еще и еще звонила Антонова. Самого крупного успеха добилась она в тот день, когда санитарка, наверно, та, что постоянно дежурила у телефона для справок и уже хорошо знала о поисках неуловимого Платонова, ответила: «Только-только был ваш Платонов, стоял тут, у телефона, видно, ждал звонка, а потом покрутился на одной ножке и ускакал. Я ему еще погрозила: куда бежишь, сейчас, мол, твоя названивать будет. Махнул рукой и побежал».
В моем сознании образ Платонова неожиданно стал двоиться. Со слов Антоновой о ее беседах с сестрами и санитарками он рисовался этаким козликом, прыгающим по долинам и холмам округи и прибегающим в санаторий наспех сделать укол или перекусить.
Наконец ей удалось связаться с лечащим врачом. И тут она позволила себе съязвить: дескать, когда это наш Платонов лечится и пишет, если его днем с огнем не сыщут в палате.
Услышав фамилию больного и тираду Антоновой, врач ответил: «Знаю, знаю, вашему Платонову у нас делать нечего. Ходит он по ближним деревням, к самогону, что ли, принюхивается. Попал к нам по ошибке. Практически он здоров, его место на фронте. В ближайшие дни выпишем молодца. А что он там пишет или не пишет — не знаю. Что он вообще может писать?» — И врач презрительно фыркнул.
Теперь образ Платонова уже троился. Он казался краснощеким богатырем — где уж такому усидеть в пределах санатория. Ему нужен простор, развилок у дороги — пойдешь налево… направо пойдешь…
В голову полезла всякая чертовщина. Да знаю ли я Платонова? Чужая душа — потемки. Провел с человеком столько времени вместе, казалось, открылись друг другу со всех сторон, пуд соли съели вдвоем, а вот поди ж ты. Что ни говорите, а человек — такая загадка, другой раз и разгадывать тошно.
Дойдя в таких размышлениях чуть ли не до мизантропии, я решил взяться за дело самолично. Антонова, которую уже узнавали в санатории по голосу как «соблазненную и покинутую», достала телефон начальника санатория, соединила меня с ним. Я отрекомендовался по форме и подробно объяснил, кого ищу. Начальник оказался охотником до чтения, с непритворной радостью вспомнил рассказы Платонова в «Красной звезде», ахал, сокрушался — «как это я не знал, что это он у нас лечится и отдыхает», сказал, что сейчас же пошлет за ним и даст ему возможность говорить из своего кабинета. Просил позвонить через десять минут.
Через десять минут я узнал, что «их» неуловимый Платонов — двадцатисемилетний лейтенант-артиллерист, а писателя Андрея Платонова в санатории нет и не было.
Конечно, моя сотрудница получила свое. Но где же Платонов? С каждым часом этот вопрос все увеличивался в объеме, пока не стал огромным черным знаком тревоги: где Платонов?
И как только я полностью осознал драматизм неизвестности, на пороге моего кабинета-пенала без стука, наоборот, сильно рванув дверь, появился Андрей — загорелый, веселый, «как новенький».
— Где ты был, что ты делал, чудовище? — спросил я с грозным отчаянием.
«Чудовище», сконфуженно помотав своей жилистой шеей дровосека, подняло на меня серо-голубые глаза ребенка и с полным сознанием своей вины ответило:
— Я наступал…
Пока Антонова бессмысленно гонялась за ним по телефону, он находился в знакомом полку, на фронте, куда явился без командировки и продаттестата.
Я начал этот рассказ с сорок второго года, а между тем в году сорок шестом по улице Чехова, бывшей Малой Дмитровке, ходят и ходят взад и вперед два человека, у которых за плечами несколько лет военной дружбы. О чем они говорят? О том, что год неурожайный, о том, что на Западе злорадствуют недруги Советской страны, да еще и угрожают нам по-всякому. Послевоенное житье не было легким.
