За четыре года пребывания в Белом доме команда Картера столь основательно запутала внутренние и внешние дела страны, так осложнила положение в мире, что невольно заставила вспомнить гоголевского Поприщина:
«Я решился заняться делами государственными. Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай. Но меня, однако же, чрезвычайно огорчало событие, имеющее быть завтра. Завтра в семь часов совершится странное явление: земля сядят на луну».
Главный итог деятельности правительства Картера, по-моему, на редкость откровенно сформулирован в статье Эдварда Шульца в журнале «Нью рипаблик». Там сказано: «Впервые после 50-х годов высокопоставленные лица в американском правительстве и вне его всерьез допускают возможность ядерной войны с СССР… Один из крупных специалистов по внешней политике из числа сотрудников Белого дома говорит: «На протяжении тридцати лет я никогда не допускал мысли о том, что война действительно возможна. Сейчас я думаю, что она возможна, если не обязательно вероятна…» Что все это значит и к чему все это ведет?» — задается вопросом сам автор.
Это значит, что четыре года администрация Белого дома устраивала родео в «посудной лавке» международных отношений, набрасывала лассо на международную разрядку, желая сбить ее с ног, и, в отличие от ковбойской группы Буффало Билла, была вполне некомпетентна во всем, что делала. И вело все это не куда-нибудь, а в бездну ядерной войны. Картер и Бжезинский были главными авторами судорожных, произвольных комбинаций американского правительства.
Администрация Белого дома неистовствовала в рамках традиционной имперской политики США. Но действовала так дилетантски, противоречиво, импульсивно, а главное — в такой степени без учета реальностей, что крах этого кабинета в пределах одного срока его государственной жизни был неминуем. Если бы выборы происходили раньше установленного срока, хотя бы в те дни, когда всему миру стала ясной призрачность сепаратных египетско-израильских соглашений в Кэмп-Дэвиде, то фиаско администрации Картера произошло бы и раньше.
Картер и его помощник и вовсе потеряли голову, когда началась предвыборная вакханалия. Они проявили готовность принести любые жертвы — за счет государственных интересов США — на алтарь избирательной кампании. Все, что нам известно о советах Бжезинского президенту, исходило из намерения обострить международную обстановку, создать целую серию тяжелых кризисов. И все затем, чтобы вызвать у избирателя боязнь переупряжки лошадей во время безумного гандикапа.
Однажды в Нью-Йорке, в ассоциации иностранных журналистов при ООН, мы вместе с Виталием Кобышем — тогдашним корреспондентом газеты «Известия» в США — слушали лекцию Бжезинского на тему о проблемах современного мира. Это было в 1973 году. Сухощавый, стриженный «ежиком» «а-ля Керенский», с лицом старого самодовольного воробья, он излагал свои соображения докторальным тоном. Шли первые годы разрядки. Советолога Бжезинского она не радовала. Он был в то время директором «Института изучения проблем коммунизма» при Колумбийском университете и в осторожных выражениях оплакивал «холодную войну».
Зная его резко антисоциалистические воззрения, мы ничего другого и не ждали от лектора. Но пришли послушать нюансы, оттенки. Их не было до тех пор, пока Бжезинский не заговорил об идеалах Америки. В то время видные публицисты, философы, социологи США утверждали, что, собственно, никаких идеалов, кроме погони за долларами, в стране не существует. Идеи отцов-основателей давно утрачены, американское разрозненное общество переживает кризис.
Не отрицая такого разброда, Бжезинский заметил, что основной идеей американского общества мог бы стать принцип борьбы за права личности, и, помолчав, добавил: во всем мире. Тезис вызвал легкое недоумение аудитории. Многие иностранные корреспонденты прекрасно понимали, как бесправен американский рабочий перед локаутом и безработицей, фермер — перед сельскохозяйственными монополиями, а черный или цветной — перед расизмом.
Может быть, пассаж Бжезинского о «правах человека», к тому же высказанный в полуабстрактной форме, и не остался бы в памяти, если бы Бжезинский попутно не сравнил американскую демократию с афинской, видимо, времен Перикла. Мастера элоквенции, обучая ораторскому искусству, постоянно советовали посыпать речи «аттической солью». И Бжезинский страсть как любил, особенно впоследствии, став членом администрации Белого дома, огорошить невежественного конгрессмена или не шибко грамотного газетного репортера красноречивым словцом, латынью, древнегреческим речением. Апелляция к античным образцам на этот раз была просто самоубийственной. Но об этом позже.
