В этой лекции Бжезинский, возможно впервые, хотя еще и не в досконально разработанном виде, заговорил о «защите прав человека» как о всесветной американской миссии. Таким образом, мы в тот нью-йоркский вечер как бы прильнули к первоисточнику новой «гуманно-людоедской» формы вмешательства США в жизнь других стран.
Тот, кто был знаком с «символом веры» этого советолога, понимал, что он предлагает всего лишь новое обличье старого антикоммунизма. Еще в 1962 году в книге «Идеологи и власть в советской политике» он писал: «Мы должны по-прежнему обращаться непосредственно к народам, контролируемым коммунистами, побуждая эти народы требовать перемен».
Коротко и ясно! И тем не менее трудно было предположить, что хищные разглагольствования советолога о правах человека будут возведены в ранг государственной политики и станут едва ли не главным орудием внешней политики США. Чтобы это случилось, нужен был такой американский президент, как Джеймс Картер, что менее случайно, такой его помощник по национальной безопасности, как антисоветчик-профессионал Бжезинский.
Еще Бисмарк предупреждал против пагубного всевластия идей в межгосударственных отношениях. Но Бжезинский знал, к кому он идет со своей догматической доктриной, возросшей в свирепо-реакционных посадах мировой белогвардейщины. Выходец из Польши, потомок шляхетского рода, увы, далеко не такого известного, как Радзивиллы, Потоцкие и другие, он с детства нестерпимо завидовал их знатности.
Зависть не оставила его и в зрелые годы. В течение многих лет ее объектом был Генри Киссинджер. Оба эмигрировали из Европы, оба говорят по-английски с акцентом, оба — профессоры, оба состоят на службе у братьев Рокфеллеров. Один у Нельсона, впоследствии вице-президента, ныне покойного, другой, Бжезинский, у Дэвида, главы «Чейз манхеттен бэнк», создателя пресловутой Трехсторонней комиссии, где и встретились будущий президент и его помощник. Но если Картер хотел походить на Трумэна, такого же провинциального доктринера и моралиста, как он сам, то Бжезинский вознамерился превзойти Киссинджера по всем статьям.
Трумэн бросил две первые атомные бомбы на Японию, желая устрашить Советский Союз, и начал «холодную войну». Годы ушли на нормализацию обстановки. После вьетнамского ожога чувство утраченных иллюзий и более скромная самооценка возможностей США в мировой политике стали проникать во все слои американского общества.
Влиятельные деятели за океаном и серьезные органы печати, правда с оттенком грусти, утверждали, что прошло то время, когда Соединенные Штаты единолично вершили дела на всех континентах, брали на себя «ответственность» за будущее всех прочих государств и считали своим долгом указывать народам, как им решать свои проблемы. То были важные признания, и они способствовали успешному процессу разрядки.
Но тут появились Картер с Бжезинским, и практика бесцеремонного вмешательства Штатов в чужие дела опасно увеличилась. Они попытались смять разрядку, легализовать «радиоактивную смерть», объявили в «Директиве-59» возможность ядерной войны, назвав ее «ограниченной».
Белый дом уверовал в свое право командовать миром. Даже союзников по НАТО начал ставить не иначе как в положение «смирно». Тот же гоголевский Поприщин записал в свой дневник: «Это уже известно всему свету, что когда Англия нюхает табак, то Франция чихает».
Всякое бывало в прошлом. А в наши дни Соединенные Штаты и впрямь возжелали, чтобы все другие страны чихали, едва дядя Сэм поднесет к ноздре понюшку табаку, да еще и приговаривали бы: «Будьте здоровы-с!» Так не получалось, и оттого в Белом доме бесились еще пуще.
Кажется, впервые в истории США именно при Картере правительство шло впереди Пентагона в стремлении увеличить военный бюджет. Откуда такая безоглядная прыть, такая опасная решимость? Писателю хотелось бы вникнуть в психологию личности и характера президента и его помощника.
Дело в том, что Картер не был сколько-нибудь крупной личностью. Обрывки евангельской морали, смешанные с законами прагматизма, сформировали внутренний мир этого человека. Его личная честность, о чем больше других любил распространяться он сам, не выходила за рамки бытовых обязательств. Он — сельский хозяин, заурядный человек, «темная лошадка». Именно такая кандидатура нужна была демократической партии и ее покровителям, чтобы победить на выборах. «Неизвестному из Джорджии» можно было сформировать любой «имидж» — образ, придать любые черты.
