«
На следующий день те же следователи общались со слушателем Военно-химической академии РККА В. И. Козыревым. Перед этим от арестованного помощника коменданта Кремля В. Г. Дорошина были получены показания о том, что об обстоятельствах смерти жены Сталина он рассказывал своему земляку В. И. Козыреву, «который враждебно настроен по отношению к политике советской власти и партии». Сам Козырев признался, что полученными от Дорошина сведениями он в свою очередь поделился со своим знакомым, работником Разведупра РККА М. К. Чернявским, и несколькими слушателями Военно-химической академии, после чего ему был задан вопрос, ставший с того времени одним из наиболее популярных в арсенале следствия:
«Признаете ли вы, что систематически распространяемая вами и вашими единомышленниками троцкистская клевета против руководителей ВКП(б) вызывала озлобление и порождала в среде ваших единомышленников террористические настроения в отношении руководителей ВКП(б)»?{136}
Козырев, как до этого и Раевская, следствию ничем помочь не захотел, но начало было положено, и в скором времени террористическая тематика начинает приобретать вполне конкретные очертания, вовлекая в свою орбиту самых разных людей.
Разбираясь с правительственной библиотекой и ее работниками, чекисты узнали, что полтора года назад одна из сотрудниц, Е. К. Муханова (кстати, «бывшая дворянка», то есть «социально-чуждый элемент»), уволилась в связи со слухами о ее якобы службе во время Гражданской войны в контрразведке чехословацкого корпуса, воевавшего на стороне белых. Муханову арестовали, и в ходе допросов выяснилось, что в 1933 году, во время отдыха на одном из курортов, она познакомилась с сотрудницей английского консульства Н. К. Бенгсон, русской по происхождению, вышедшей замуж за иностранца. Муханова сообщила, что рассказывала Бенгсон о своей работе в Кремле, и поначалу следователи, похоже, собирались поработать над версией о шпионаже в пользу англичан, но затем решили, видимо, не отвлекаться на второстепенные темы. За Муханову взялись всерьез, и 23 февраля 1935 года в распоряжении чекистов оказалось, наконец, первое за весь месяц следствия признание в терроризме.
Два года спустя, уже отбывая наказание, Муханова рассказывала одному из заключенных:
«Мне грозили расстрелом, арестом всей семьи, не давали спать, кричали и ругались отборной площадной бранью. В конце концов я не выдержала и сдалась… Я потеряла власть над собой и стала подписывать все, что велят»{137}.
А подписывать ей пришлось, в частности, вот что:
