К нему, протягивая ладонь, шел высокий парень со стопкой бумаг под мышкой. Он показался Фандорину симпатичным: высокий, стройный, с красивыми темными глазами. Одет, правда, странно — несмотря на жару, в тяжелых ботинках и рубашке с длинными рукавами. Зато улыбка хорошая! Сразу видно, что у человека чудесное настроение. Совсем не похож на наркомана.
Ника посмотрел на оставшуюся в дверях секретаршу с укоризной.
— Я слышал, вы бумажки старые покупаете, — сказал посетитель, не представившись. — Глянете?
Предложив молодому человеку сесть, Ника взял стопку и первым делом понюхал ее, была у него такая привычка.
Листки пахли как надо — настоящей стариной, навсегда ушедшим временем. От этого аромата, вкуснее которого нет ничего на свете, у магистра всегда кружилась голова. Он громко чихнул, извинился, чихнул еще раз.
Однако, перелистнув страницы, увидел, что рукопись не особенно старая. Судя по фактуре бумаги, цвету чернил и нажиму, вторая половина 19 века. Перо уже стальное, но по тому, как поставлен почерк, видно, что писавший обучался грамоте еще в николаевские времена, гусиным пером и почти наверняка в казенном учреждении. При домашнем воспитании почерк был бы мягче и небрежнее, а тут почти каллиграфия. Опять же исключительная ровность строк. Но не писарь и не переписчик — вон сколько помарок и исправлений. Э, да тут и рисунки на полях. Готическое окно, рожицы какие-то. Нарисовано так себе, по-дилетантски.
Заметив крупное «ГЛАВА I», Фандорин немножко расстроился: кажется, какой-то трактат или художественное сочинение. Полистал.
Почерк, хоть и красивый, читался не так просто. Прищурившись, Ника разобрал первую попавшуюся на глаза строчку:
— Обороты чистые — это замечательно, — сказал он вслух. — У меня есть знакомый художник, рисует пером на старинной бумаге. Если текст не представляет интереса, подарю ему.
— Мне-то сколько отбашляете? — шмыгнул носом симпатичный юноша и через рубашку почесал сгиб локтя.
— Сохранность бумаги приличная. Могу дать по 30 рублей за страницу. Сколько здесь?
На вид в стопке было страниц двадцать-двадцать пять.
— Меньше, чем за тыщу, не отдам, — твердо заявил посетитель.
Валя хмыкнула:
— Ну ясное дело. — И прибавила непонятное. — Герою на один подвиг.
Однако парень загадочную фразу, кажется, понял. Обернулся и бросил:
— Не твое дело, цыпа.
Ника, пересчитывавший страницы, открыл было рот, чтобы поставить молодого нахала на место, да так с открытым ртом и остался.
Последний лист был почти чистым, никакого текста — лишь крупно выписанное заглавие:
Почему заглавие оказалось сзади? — вот первое, что подумалось Нике. И тут же кинуло в жар, затряслись руки.
Не может быть! Неужели рукопись Достоевского? То-то рисунки показались смутно знакомыми! Судя по помаркам, это не список, а черновик. Что же тогда получается? Это рука классика?!
Но черновик чего? «Теорийка»? Такого сочинения у Достоевского Ника что-то не припоминал. Хотя, конечно, он не специалист. Может быть, какой-нибудь набросок, не осуществленный замысел?
Дома в шкафу стоит академический 30-томник, полное собрание сочинений. Там эта «Теорийка» наверняка есть. Надо найти, принести сюда и сверить текст.
— Вы вот что, — севшим голосом сказал Фандорин. — Вы подождите тут. Кажется, это… Нет, я должен проверить. Скоро вернусь. Вы только не уходите.
Кажется, юноше его реакция показалась подозрительной. Посетитель быстро взял со стола рукопись и прижал к груди.
— Спокуха, — сказал он, сдвинув брови. — Я передумал. За тыщу не отдам. Рулета еще никто не кидал.
— Кого?
— Это я — Рулет, — назвался молодой человек — очевидно, фамилией или прозвищем.
— А я Николай Александрович, очень приятно. Послушайте, я не собираюсь вас обманывать, — волнуясь, стал объяснять Ника. — Просто нужно удостовериться… Если это то, что я думаю, то это… это будет…! Вы посидите пока тут. Я скоро.
Проходя мимо Вали, на всякий случай шепнул:
— Не выпускать. Ни под каким видом.
Та кивнула и загородила своим силиконовым бюстом дверной проем. Теперь сдвинуть с места ее можно было только бульдозером.
Путь был недальний — квартира находилась совсем рядом, в соседнем подъезде.
Две минуты ушло на то, чтобы спуститься во двор, пройти десять метров и снова подняться. И еще минут пять Ника стоял перед дверью собственного жилища, решая сложную проблему: позвонить или открыть ключом?
Всё это время изнутри лились печальные звуки грибоедовского вальса — то по-ученически робкие, то мастеровито-уверенные.
