— Хочешь, я угадаю, о чем ты больше всего хочешь знать? — вкрадчиво зашептала Тами. — О том, кто у меня был до тебя. Хочешь-хочешь, и не отпирайся, все мужчины одинаковы. Обязательно расскажу как-нибудь потом, при удобном случае. И ты расскажешь, какие у тебя были девочки. Ведь были, хоть до главного ты и не дошел? Кто-то же тебя научил хорошо целоваться?
— Расскажу, — без заминки ответил Тарик, знавший, что ничего стыдного насчет этого в его былом нет. — Договорились...
— Договорились, — Тами приподнялась на локте. — Пойду немножко похозяйничаю, времени у нас еще много... Или, может, ты спать хочешь? — В ее голосе явственно прозвучала подначка.
— Сна ни в одном глазу, — твердо сказал Тарик, ничуть не кривя душой: какой тут сон?
— Ну, вот и прекрасно. Тебе ведь случалось вино пробовать?
— И даже хорошую водочку, — с некоторой гордостью сказал Гарик и честно сознался: — Но понемножку...
— Я и принесу немножко, — заверила Тами и засмеялась. — Вовсе не собираюсь тебя напаивать допьяна, такой ты мне без надобности — а у нас впереди еще столько ночей... С пьянехоньким мужчиной страшно скучно и неинтересно! — И рассмеялась еще звонче. — Не щетинься как ежик. Никогда в жизни не была с пьянехоньким мужчиной и не собираюсь — уважающая себя девушка так не поступает. Это мне старшие опытные подруги рассказывали, один раз напоролись, и этого хватило. Веришь?
— Верю, — искренне сказал Тарик, уже давно заключивший, что Тами — девчонка гордая, своенравная и прямодушная.
— Ну, я пошла немного похозяйничать, не скучай, я быстренько...
Она встала с постели, не озаботившись накинуть пеньюар. Чиркнула спичкой, ловко зажгла вторую свечу, ее огонек поколыхался, прежде чем успокоиться и гореть ровным пламенем, — ив этом колышущемся мерцании, слившемся с серебристым светом, грациозно прошла к двери — обнаженная, прекрасная, как пламя (именно это сравнение Тарик помнил у Митраля Тубара). Оставшись один, уставился в потолок, широко улыбаясь, ^ыбка, он знал, была малость глуповатой, но Тарик ничего не мог с собой поделать, к тому же не было сторонних глаз...
Вот ты и стал мужчиной, Тарикер Кунар. Не с умелой годовичкой или, наоборот, потаенно блудившей девушкой постарше — как бывало с иными, причем сплошь и рядом в неуютных местах вроде амбара или лесочка на берегу реки. И не с веселой девкой, пусть даже не взявшей денег ради грязного удовольствия сделать мужчиной невинного. С красавицей твоих годочков, пусть уже ставшей женщиной, но что поделать, если таковы гаральянские нравы — невинности там лишаются раньше, чем в Арелате... С жаркой, искусной красавицей, которую ты заставил достичь небес — а это и в книжках, и в жизни на грешной земле считается нешуточным достижением мужчины и служит к его законной гордости. А главное — эти отношения, Тами сама сказала, у них всерьез и надолго. Влюбился ли Тарик? Он сам в точности не знал. В одном был уверен: по собственной воле никогда не оставит прелестную девушку с сиреневыми глазами и смешным гаральянским говором, отдавшуюся ему так же просто, как бьет родник или как после проливного дождя на небе зажигается неощутимая радуга чистейших цветов...
Тами вернулась вскоре с круглым подносиком, определенно из палотара37, — высокая черная бутылка, две чарки, тоже явно из палотара, на блюдце горка незнакомых сладостей, наверняка
37 Палотар — мельхиор. Служит в первую очередь для имитации серебра — как законной, так и преступной.
гаральянских. Поставила его на низкий столик у постели, присела в изголовье, похлопала ладошкой по смятым простыням рядом с собой:
— Что ты валяешься? Иди сюда.
Тарик поднялся. Глубоко въевшиеся правила политеса напомнили о себе, и в первый миг он хотел прикрыться ладонью, но тут же устыдился этого побуждения: они принадлежали друг другу, женщина и мужчина, у них не осталось тайн телесных друг от друга, и нагота лишь сближала.
Тами блеснула глазами:
— Вино положено разливать мужчине...
Усевшись рядом с ней, Тарик взял черную бутылку с алыми прожилками, наклонил горлышко над стопкой Тами. Полилась искрящаяся багровая струя с резковатым, но очень приятным запахом.
— Гаральянский шалинак трехлетней выдержки, — пояснила Тами. — Одно из самых лучших наших вин. Из того сорта вино-грона, что растет только в одном месте, а потому его вывозят редко и за бешеную денежку...
— Никогда о таком не слышал и не читал даже, — признался Тарик. — А в иных книжках столько вин описано... И в порту — я там прирабатываю — никогда не слышал, а уж тамошние грузали во всем, что крепче сока, разбираются лучше любого виноторговца или книжника...
— Вот и похвастайся им, что пил шалинак, — улыбнулась Тами. — Завидовать будут, точно.
— А ведь правда! — припомнил Тарик. — Есть приговорка про выпивох: «Он так пыжится, словно ковшами пьет шалинак». Один раз ее слышал случайно, и никто не объяснил, а работа закрутила так, что я не успел спросить, что за шалинак такой, — мы пошли разгружать трюм, а тот Матрос ушел своей дорогой, и больше я его не видел...
