Они сидели друг возле друга на солдатской койке: Эльфрида Радемахер и Карл Крафт, сидели в барачной комнатушке обер-лейтенанта. Трудно было что-либо возразить против визита возлюбленной, и потому дверь в комнату была заперта на ключ.
— Карл, — осторожно и нежно заговорила Эльфрида, — иногда, особенно в последнее время, у меня появляются самые глупые желания.
— Забудь о них, — посоветовал ей Крафт. — Рождественская ночь, в которую, как говорят, исполняются желания, только через три месяца.
— Я хочу, Карл, — продолжала Эльфрида, — чтобы мы как можно больше были вместе. Ведь я тебя люблю и хочу с тобой жить, и долго-долго, насколько это возможно.
— Эльфрида, скажи, разве я тебе когда-либо давал какие-нибудь обещания? — спросил Крафт серьезно.
— Нет.
— Разве я тебя хоть раз пытался ввести в заблуждение?
— Нет, Карл.
— Хорошо, Эльфрида. Здесь все ясно. Мы любим друг друга, но мы с тобой договорились никогда не думать о том, как долго будет продолжаться наша любовь. Она может длиться очень долго, но она может и кончиться в любой день. Какой-нибудь приказ, который, быть может, подписывается в данный момент, может разлучить нас. Однажды утром ты проснешься, а меня уже больше нет здесь. И такое может случиться даже завтра! Так давай же свыкнемся с такой мыслью и не будем больше никогда об этом говорить.
— Карл, и тем не менее все, может быть, не так сложно. Это твой первый выпуск, а ведь должно быть еще два или три выпуска, следовательно, в нашем распоряжении еще несколько месяцев. А во время такой войны — это бесконечно долгий срок, и это будет для нас счастливое время, Карл. Я хочу верить в это.
— Не делай этого, Эльфрида.
— Ты должен выполнять здесь свою работу! — возбужденно воскликнула Эльфрида. — Одно это обеспечит нам целых полгода, когда мы будем вместе. А вместо этого ты пускаешься в какие-то авантюры, за которые ты не можешь не нести ответственности, ты связываешься с людьми, отношения с которыми грозят тебе опасностью.
— Думаю, сейчас уже поздно, — спокойно произнес Карл Крафт. — Очень поздно, и тебе пора идти.
Эльфрида встала растроганная и ничего не понимающим взглядом уставилась на Карла. Она увидела, что он улыбнулся. Это была улыбка, которой Крафт пытался скрыть свою боль.
— Эльфрида, — начал обер-лейтенант, положив руку ей на плечо, — не пытайся ослу объяснять, что у того выросли чересчур длинные уши, не пытайся объяснять быку, что красный цвет — это цвет дружбы. Скорее тебе удастся сделать то и другое, чем отговорить меня от того, что я задумал.
Крафт помог надеть Эльфриде пальто, надел шинель, открыл дверь и вывел возлюбленную в коридор. И остановился, освещенный матовым светом электролампочки: перед ним словно из-под земли появился фенрих Редниц. Он отдал офицеру честь.
— Могу я минутку поговорить с вами, господин обер-лейтенант?
— Вы меня здесь ожидали, Редниц?
— Да, господин обер-лейтенант, ожидал примерно с четверть часа, так как я не хотел вам мешать.
Обер-лейтенант понимающе кивнул. Следовательно, фенрих был осведомлен о его личной жизни, возможно даже, что он кое-что слышал о ней от других.
«Ну, если об этом известно пока только одному Редницу, то это еще терпимо», — подумал Крафт и, обратившись к Эльфриде, попросил:
— Пройди, пожалуйста, немного вперед, я тебя сейчас догоню. Или, быть может, вы, Редниц, собираетесь надолго меня задержать?
— На три минуты, господин обер-лейтенант, не больше.
Обер-лейтенант Крафт вместе с Редницем вернулся в комнату. Первый взгляд офицер невольно бросил на неубранную кровать, но Редниц, казалось, не замечал ее: он не сводил глаз со своего обер-лейтенанта.
— Господин обер-лейтенант, — откровенно начал фенрих, — могу я спросить вас, о чем вы сегодня разговаривали с Хохбауэром перед подрывом бункера?
Крафт, казалось, нисколько не был удивлен таким вопросом, а если даже и был удивлен, то по крайней мере не показывал этого. Он посмотрел на фенриха с той же откровенностью, с какой тот глядел на него.
— Вы это могли бы и не спрашивать, Редниц, так как и без меня все знаете.
— А каков результат, господин обер-лейтенант, могу я узнать это?
Крафт внимательнее присмотрелся к фенриху и заметил на его лице выражение не только откровенности и доверия, но и участия.
Немного помолчав, обер-лейтенант сказал:
— Я хочу спросить вас, Редниц, зачем вам понадобилось знать это. Дело в том, что многого я вам не могу сказать, но не скрою, что Хохбауэр признался в том, что он сделал.
— Ну что ж, — с удовлетворением отметил Редниц, — тогда все ясно.
— К сожалению, мой дорогой, ясно далеко не все, — проговорил обер-лейтенант и опустил голову. — Речь здесь идет не столько о признании, сколько об установлении факта, который совершился, так сказать, без свидетелей, и, следовательно, Хохбауэр может смело отказаться от тех слов, которые он сказал мне. А у меня, Редниц, нет никаких доказательств его вины, ни одного доказательства. Я знаю убийцу, но не могу призвать его к ответу, Редниц. Вот как все это выглядит. Вы это хотели узнать от меня?
