Как раз тогда, когда Ральф и Лени, оба высокие, стройные, импозантные, в длинных дорогих пальто, Ральф с белоснежным шарфом, Лени с огненно-красным, подходили со стороны Кассберга к Рыночной площади, на которой располагался базар, произошло нечто… что отвлекло Ральфа от неприятных мыслей о пластилиновом мире, но заставило вспотеть от ужаса.
В длинном и узком окне городской Ратуши Ральф увидел нагую женскую фигуру с отвратительным лицом. Огромный нос начинался на лбу, а заканчивался на подбородке. Глаз и губ видно не было.
Ральф решил, что он окончательно и бесповоротно чокнулся. В отчаянии спросил Лени: «Посмотри на башню… над Роландом, в окне… видишь фигуру? И тебе, вообще… не кажется, что все ненастоящее?»
В это время они как раз входили на базар через щедро украшенные разноцветными лампочками ворота, через которые можно было бы провести боевого слона. Лени уже нашла глазами палатку с носками и чулками… и рвалась к ней. Поэтому она не приняла всерьез слова мужа и даже не взглянула на башню.
Ральф уже пожалел, что спросил жену… зачем ее мучить… отпустил ее с миром и зажмурился…
Затем посмотрел на башню еще раз… вот Роланд… вот и окно… пустое!
Померещилось…
Ральф погладил свою красивую седую голову со стрижкой ежиком, ему почему-то захотелось закурить, хотя он не курил уже лет тридцать.
Ну, голова у меня настоящая…
Понюхал воздух. Пахло жареными сосисками.
И воздух настоящий. И нос.
Подошел к Лени. Та перебирала и щупала бежевые и темные носки, соединенные вместе в три или в шесть пар.
И носки настоящие!
— Милая, я пойду, поищу глинтвейн и орешки…
— Только не уходи далеко, если потеряемся, я позвоню.
— Хорошо. Но я не взял с собой мобильник. Иначе замучают звонками.
— Тогда встретимся у большой пирамиды. Ее отовсюду видно.
Ральф отошел от носочного киоска, прошел метров двадцать пять и вдруг застыл как вкопанный. У небольшой палатки с глинтвейном.
Та же страшная нагая дама с огромным носом как ни в чем не бывало разливала в белые фарфоровые кружечки горячую черную жидкость, пахнущую перегаром и корицей.
Нет, все-таки театр!
Посетители базара забирали свое пойло… платили ей, получали сдачу… так, как будто у нее обычное человеческое лицо, а не чудовищная образина… как будто она нормально одета. Вероятно, они видели ее иначе, чем Ральф. И именно это, а нее ее нагота и безобразие испугали его. Он не хотел становиться отщепенцем-кверулантом, уродом-ясновидящим…
Еще меньше Ральф хотел бы стать героем пьесы. Надутым Гамлетом или озабоченным Фаустом. Он, особенно сегодня, и особенно тут, на рождественском базаре, хотел быть как все… хотел быть простым бюргером, пришедшим на базар попить глинтвейна и поесть жареной колбаски…
Протер глаза, пощипал себя за худую жилистую руку…
И обратился к автору: «У тебя совесть есть? Крути кино назад».
Горько посмотрел на небеса, потом малодушно скосил глаза в сторону и отошел от киоска с глинтвейном. Вернулся к Лени, которая как раз протягивала продавщице двадцать евро.
Продавщице?
Ральф поднял глаза… да, его страх оправдался… эта продавщица… это тоже было она. Жуткая нагая. Чудовище. И Лени не видела этого!
Ральф быстро повернулся к ней спиной и ахнул…
Все продавцы и продавщицы во всех киосках… все они были…
Болезнь прогрессирует, — подумал Ральф, — быстрее, чем я привыкаю к ее симптомам.
И тут же получил подтверждение этому.
Не только продавцы, но и все посетители базара, даже маленькие дети и старик в инвалидной коляске — превратились в эту… нагую фурию.
И Лени тоже.
Только он один оставался самим собой. Собой ли?
Поразительно, но все эти существа вокруг него продолжали делать то, что делали до своего превращения. Торговались, беседовали друг с другом о семейных делах, пили глинтвейн, что-то искали, находили… бывший ребенок все так же орал… а нагая на месте старика вертела колеса инвалидной коляски.
Лени-чудовище стояла рядом с Ральфом и держала в руках шерстяные носки.
Это уже слишком!
…
Затем этот странный, больной и неестественный мир стал на глазах у Ральфа разрушаться.
Вначале зашатался Роланд на башне. Гранитные его глаза раскрылись, он несколько раз моргнул, задрожал и отчаянно громко затрубил в рог. После чего упал и ушел под землю. Перед этим превратившись в огромную багровую букву «R».
Ушла под землю и пирамида.
За ними последовало и здание Ратуши и все окружающие рыночную площадь дома, ставшие строкой неизвестного Ральфу текста…
Зашатались киоски-слова… запрыгали как мячики-буквочки обнаженные женщины… все провалилось…
И вот… Ральф один на поросшем темным вереском поле, похожем на лист шершавой бумаги.
Солнце черное и в зените. Как распухшая точка.
Не слышно ничего, кроме завывания ветра и постукивания по клавишам.
Ральф понял, что жизнь его кончилась, и спросил непонятно у кого: «Почему исчез мой мир? В чем моя вина? Ведь я не делал никому ничего плохого, только работал, любил, зарабатывал деньги и тратил их. Помогал близким. За что ты меня так наказал?»
Никто ему не ответил.
Ральф глубоко вздохнул и закрыл глаза…
На листе появился печальный мягкий знак…
И тут же открыл их.
