Прямо передо мной показалась и тут же пропала охваченная серебристо-фиолетовым сиянием машина, похожая на биомеханическую скульптуру.
Я сидел в огромном зале на третьем этаже бывшей бумажной фабрики.
В длинном пальто… на шее у меня был повязан белый шарф. Со стены на меня пристально смотрела безглазая голографическая Рози.
На дворе трещал цикадами июнь.
Я снова был в своем времени, в своем милом кошмаре…
Спустился по лестнице с провалами и направился на станцию Розенхайм.
Проходя мимо замка Грабштайн заметил, что из верхнего окна на меня смотрит смотрительница, прекрасная фрау Флеминг. Приветливо помахал ей рукой и послал воздушный поцелуй.
Вскоре услышал знакомое хрюканье из мясной лавки.
Еще два поворота, и я на станции. Тут подземный переход. Вот и платформа.
Подошел поезд.
Вошел в вагон, поднялся на второй этаж. Занял свободное место у окна. Расслабился.
Состав мягко тронулся. Наддал. За окном понеслись назад полюбившиеся за годы жизни в Саксонии картинки — холмы, заросшие буками, аккуратно обработанные поля, деревянные башенки для охотников, современные великаны — ветряные электроустановки, с шизофренической плавностью вращающие свои белые лопасти.
Подремал минут пять… а когда открыл глаза, обнаружил, что напротив меня сидит непонятный человек в длинном летнем пальто, украшенном небольшим значком в форме герба. Узколицый, породистый, очкарик. В маленькой феске песочного цвета.
Из-под пальто выглядывал характерный белый воротничок католического священника.
Руки у незнакомца были, как у многих представителей поповского сословия, неестественно белые. Кольцо на указательном пальце, тоже с гербом. Нос — длинный, тонкий, изогнутый. А глаза серые, спокойные. Но с потайной мыслью.
На ногах его вместо ожидаемых элегантных туфель — были популярные тогда роликовые коньки.
Неожиданно он заговорил. Баритон его отдавал в металл.
— Чудесный день, господин Сомна.
— Чудесный, чудесный. Только вот день ли это? Впрочем, не важно. Откуда вы знаете мое имя, падре на колесиках?
— А откуда вы знаете, что я священник? По одежде судите? Я могу вам и другой воротничок продемонстрировать… пеньковый.
На одно мгновенье… человек в черном пальто превратился в ужасный разлагающийся труп, болтающийся на виселице. На голове его сидела синеватая ворона и клевала мертвецу глаза.
— Довольно, довольно, туше. Прошу вас не мучить меня подобными фокусами. Идите вон, к молодым девочкам, удивляйте их… а у меня нервы слабые.
— Знаем-с. Наслышаны. Хотя слово «нервы» пожалуй неуместно для того, кто прошел через третий этаж бумажной фабрики и остался в живых… Также как и «меня». Какого собственно «меня» вы имели в виду? Замученного вами до смерти Ральфа? Или любовника несчастной госпожи Ким? Что, труп так и не нашли? Вы все еще под судом? Или вам надоел этот криминальный сюжет, и вы его бросили, толком даже не начав? Или ваше «меня» относится к Дитриху фон Арвеле, дурацкую игрушку которого вы так нагло присвоили? Где она, кстати? В кармане? А может быть, поднимай выше, самого сиятельного императора Диоклетиана, великого гонителя христиан? Вы ведь недавно нанесли ему визит… изнутри, так сказать. И тоже, не без потерь для его казны…
— К дьяволу этого далмата, любителя капусты. Кстати, он не был таким уж плохим начальником… хотел империю восстановить, порядок… новый «золотой век» устроить… Термы построил недалеко от вокзала. Что вам от меня надо? Я устал, хочу поспать полчасика… Катитесь туда, откуда притащились, прямо в ад… А не то я вас в черную кошку превращу и на горящую крышу заброшу. А сам я приеду в город, пойду домой и приму ванну…
— В черную кошку на горящей крыше? Как оригинально. Ха-ха-ха. Ничего, ничего мне от вас не надо, любезнейший вы наш путешественник «по нижним мирам»… Мне — ничего, мне ни от кого ничего не надо… Ваш мир мне давно осточертел. Я такой же как вы — мне главное, чтобы меня не трогали… и я тоже хочу в ванну… книжечку почитать… того же Евсевия Кесарийского, доброго вашего дружка… кости старые погреть… колено вот разболелось… старая история… но моему братству кое что от вас надо, да… оно меня и прислало… пришлось влезть в этот… в поезд… какая первобытная машина!
— Катитесь, катитесь, к черту, вместе с вашим братством! Не мешайте добрым людям дремать и в окошко смотреть.
