И вот что странно. Окажись я в открытом космосе и увидев буй, я бы точно попытался до него добраться. Именно в надежде на то, что там омега-контроллер и связь. Это у меня само включилось бы. Стопудово. А тут я посмотрел, понял, огорчился и полез назад. Почему? Наверное, потому, что уже воспринимаю станцию как безопасное и привычное место. Дом родной, так сказать.
То есть, конечно, мне очень хочется отсюда свалить. Но вот как подумаю, сколько времени прошло, и что там у нас в КОМКОНе делается… Я ведь всё–таки преступник. Или нет? Какое у меня вообще положение? Я тут сижу и ничего не знаю. А вдруг меня убьют? Вот вызову я спасателей. А прилетит Толик Бойцов, Олесь Котик и Гриша Серосовин. «Привстань, пожалуйста». И гаиньки мне, такому хорошему. Или не очень хорошему, но своему. Родному. Вот, наверное, поэтому я и не особо тороплюсь. Из–за противоречивости ситуации.
Ладно, с этим как–нибудь потом. Надо бы закончить про Малышеву.
В отличие от юга, где всё началось внезапно, на Аляске неприятностей ждали: сейсмологи начали беспокоиться где–то за месяц до начала. Правда, они прогнозировали обычное землетрясение с магнитудой в три-четыре балла. Паникёры обещали новое Великое Аляскинское, но их никто не слушал. Заключались даже пари на силу первого удара. Кое–кто уехал — в основном в Аргентину и на Фолкленды. Чудом уцелел мэр Анкориджа: буквально накануне событий он отправился с государственным визитом в Исландию. Другим повезло меньше.
Женская клиника в Фэрбанксе оказалась в числе зданий, которые выдержали первый и второй удары. Правда, её успели эквакуировать — так что большинство больных и сотрудников клиники остались под слоем пепла, засыпавшим город. Однако при эквакуации уцелели те, кто был на пятом этаже. Их не смогли вывести из здания — к тому моменту лестницы начали рушиться, а лифты намертво встали в шахтах. Поисково-спасательной группе Мальцева-Попова на гравиплатформах удалось вытащить через окна около пятидесяти человек, в основном рожениц (на пятом этаже находились родильные палаты) и врачей.
По документам группы, сохранившимся и добытым из–под груд информационного мусора людьми Левина, никто из этих пятидесяти не носил имени Маюки Малышевой. Зато в числе спасённых была женщина по имени Эрни, мать младенца мужского пола. Согласно тем же документам, она пребывала в шоке, не узнавала окружающую обстановку и не помнила, кто она такая. Она была направлена во временный реабилитационный лагерь в Челябинске, ребёнок — в норильский детдом-интернат.
Примерно в это же время происходит личная встреча Жилина и Званцева.
По той информации, которая у нас есть, раньше эти два человека пересекались всего несколько раз. Однако мнение друг о друге составили, и оно было высоком. В частности, Жилин рекомендовал Званцева как океанолога командиру группы «Крабиатор», занимавшейся раскопками окаменелостей на морском дне. На вопрос, точно ли Званцев является настолько хорошим специалистом, как его рекомендует Жилин, тот ответил: «Я ничего не понимаю в океанологии. Но людей знаю. Этот человек или всё сделает как надо, или откажется». Званцев отказался, сославшись на занятость и недостаточную компетентность. Командир группы сохранил этот разговор в мемуарах. Как и то, что Званцав спросил, кто его рекомендовал, и узнав, что Жилин — извинился за отказ. Мелочь, но характерная.
Сколько–нибудь внятных подробностей встречи мы не знаем. Известно, что однажды возле подводной станции, где работал Званцев, приводнился серый птерокар. Званцев поднялся на поверхность и о чём–то поговорил с гостем. Потом птерокар улетел. То, что это была машина Жилина, зафиксировала береговая станция, по лучу которой машина шла на посадку. Эта запись, пережившая невесть сколько лет, нашлась в безднах БВИ. Больше, к сожалению, из этой бездны извлечь не удалось ничего.
Дальше события развивались следующим образом.
Маюки Малышева появляется под собственным именем в Челябинске: она наводит справки о сыне. Действует она явно самостоятельно. Причём демонстрирует уверенное владение общим языком — что для большинства спасённых американцев представляло проблему. Как она живёт, с кем общается и так далее — об этом нам ничего не известно.
Дальше Малышева делает не то чтобы нелогичный, но нетипичный ход: подаёт документы на советское гражданство. Сохранилось её заявление. Написано оно, по мнению Левина, умно и осторожно. Маюки благодарит за спасение, говорит, что осознаёт ситуацию и понимает, что прошлая жизнь не вернётся. А потому она намерена устроить свою жизнь в новом обществе. В связи с чем желает иметь права и готова нести обязанности советского гражданина.
