- Разве ты не замечаешь? Он никогда меня не слушает! – она принялась перечислять, - Он отстранил меня от участия в судьбе моих детей, он считает, что я плохо их воспитываю, что слишком их балую. Он не любит Агафокла, постоянно выговаривает мне за него, а я всего лишь пыталась заменить ему мать. Он считает, что моя любовь всех портит! Он не понимает, что такое любовь, Галена! Потому что сам… сам никогда никого не любил!
- Что вы такое говорите, госпожа! –воскликнула служанка, - разве так можно про мужа?!
- Ах! – Федра бросилась к своему ложу и упав лицом в подушки зарыдала.
Галена поспешила к своей госпоже и принялась её утешать, гладила по волосам, как ребёнка, шептала ласковые слова, но женщина была безутешна. «К моим одиноким ночам, теперь прибавились одинокие дни», - задыхаясь в рыданиях произнесла Федра. Старая служанка печально покачала головой.
Каламистр закончил свою работу и отложил в сторону нагретый металлический стержень для завивки волос. Агафокл тут же припал к узкому прямоугольному зеркалу из серебра, оправа которого представляла собой тончайшую ковку виноградных гроздьев и листьев. С мутноватой поверхности зеркала на него глядело худощавое гладко выбритое лицо с немного крупноватым носом, карими глазами и влажными губами пунцового оттенка. Причёска юноши представляла собой пышный каскад из светло-золотистых кудрей, локоны ниспадали на лоб, вились по вискам и спускались до самых плеч. Каламистр озабоченно вертелся вокруг своего клиента, подхватывал концы его волос и подкручивал их пальцами в ожидании похвалы или же, наоборот, брани. Увидев, что молодой человек улыбнулся своему отражению, парикмахер облегчённо вздохнул и отошёл на пару шагов, чтобы полюбоваться на творение своих рук.
- Прекрасно! – похвалил юноша.
- Надо бы сеточкой покрыть, господин Агафокл, чтобы до вечера не растрепалась причёска.
- Сеточкой? – Агафокл всё ещё рассматривал своё отражение, - подожди.
Он поднялся с табурета и направился к одной из колонн, что подпирала свод просторного помещения. Эта колонна отличалась от других тем, что была выполнена из чёрного мрамора с золотыми прожилками. Все четыре стороны колонны были отшлифованы, и их гладкие поверхности служили ещё одним зеркалом, в котором можно было увидеть себя в полный рост. Края лёгкого домашнего одеяния распахнулись от быстрых движений молодого человека, но он, совершенно не смущаясь своего голого тела предстал перед каменным зеркалом, крутился так и этак, рассматривая себя со всех сторон. Каламистр всё это время с почтением ждал.
- Ну что ж, давай свою сеточку, - наконец, вымолвил он.
После того, как локоны были аккуратно уложены и подвязаны, хозяин дома напомнил парикмахеру:
- Перед симосием приди, чтоб возложить венок.
- Слушаюсь, господин Агафокл.
- Будешь уходить, найди управляющего, он тебе заплатит.
- Благодарю, господин Агафокл.
- Помнишь ли, когда мне волосы снова осветлять?
- Помню, господин Агафокл, через декаду.
- Хорошо, ступай, - махнул рукой молодой человек.
Агафокл повернулся к мраморной колонне и снова придирчиво осмотрел себя. Он был достаточно крупным, выше среднего роста, но тело его не получало необходимых физических нагрузок, так необходимых юношам его возраста. Вялость натуры, мешавшая ему продолжать дело своих предков и здесь играла свою отрицательную роль, его не привлекали спортивные и военные состязания. Из всех необходимых, для свободного мужского населения навыков, он в должной мере овладел лишь верховой ездой и только потому, что это была ещё одна возможность покрасоваться, восседая на дорогом, редкой масти коне, ослепляя зевак сиянием драгоценной сбруи. Понимая, что ему не выдержать соперничества в играх со своими сверстниками, Агафокл решил примерить маску эстета. Он окружил себя молодыми бездельниками, которые всегда в изобилии появляются вокруг обременённых богатством, но не умом, людей. За возможность проводить дни в праздности и веселье, эти пройдохи с удовольствием поддержат любую сумасбродную выходку своего товарища. Но Агафокл не замечал этого, он искренне считал всех, кто приходит к нему на пирушки, своими друзьями. Ведь эти друзья неоднократно доказывали ему свою верность. Когда он в противоположность новой моде – стричься по-военному коротко, решил отращивать волосы, его товарищи поддержали его. Обычная одежда городских юношей - короткий льняной хитон с шерстяной накидкой через плечо, была по мнению Агафокла, примером дурновкусия, поэтому он со своими друзьями носил длинную многослойную одежду из тончайших тканей, а зимой плащи, подбитые мехом. Редко кто из мужчин в городе украшал себя чем-то кроме перстня-печатки, но взбалмошный Агафокл и тут отличился, не каждая знатная женщина могла похвастаться таким обилием золотых и серебряных побрякушек, что он навешивал на себя.
