Восьмой год благоденствует Хиона в поместье Тритейлион. За эти годы она научилась всему, что должна знать и уметь образованная эллинская девушка из хорошей семьи. Госпожа Федра души не чает в своей воспитаннице, а её супруг — господин Идоменей балует свою любимицу, как родную дочь. Молоденькая рабыня стоит на пороге своей юности, когда все чувства обнажены, а сердце трепещет в предвкушении небывалого. Но пока её ночи спокойны, в них нет места ни девичьим грёзам, ни любовным томлениям.
Глава 1. Облака, бегущие на юг
1.
Кадуй давно подмечал, что-то не так с этим молодым табунщиком: то жеребец у него захромает, то волки овцу суягную* утащат, непутёвый, одним словом. Кадуй – хозяин строгий. Записал потери олуху в долг, чтоб не повадно было рот разевать. Да с того взять нечего, всё что имеет на себе носит.
Летом, из-за засухи пришлось уйти далеко на север. Врыли колёса кибиток у самой кромки леса. Там, в глубине чащи, на берегах полноводной реки, проживало племя охотников.
Лесные жители пробавлялись не только звероловством, держали мелкий скот, птицу, ловили рыбу в реке, собирали ягоды и коренья, общались с чужаками неохотно. На тех, кто волею богов к ним попадал, смотрели с опаской. Но зла не чинили, отпускали на все четыре стороны.
Несколько лет назад так случилось, что трое мужчин из леса оказались далеко от своих укромных селищ. Кто знает, может река бурная во время половодья унесла их утлую лодчонку или сами они решили познать мир за пределами чащи. Молодцев пленили и отвезли в эллинский город* на продажу.
Пленники были светловолосы, белокожи, молоды и полны сил. Эллины*, большие любители всего необычного, жадничать не стали, заплатили щедро, и внезапно разбогатевшие удальцы накупили много разных товаров в лавках местных ремесленников. На попойку в городской таверне денег тоже хватило.
С той поры этот промысел стал мерилом удачи среди скифской* молодёжи. Тем более, не каждый год в этих краях бывали кочевники.
Лесные жители после того случая оставались настороже. В степь старались не выходить, скотину пасли на полянах в лесу. Сторонились открытых пространств, где внезапно, словно дух из-под земли, мог появиться человек верхом на коне и со свистящим арканом.
В свою очередь, кочевники избегали леса, под сумрачным пологом которого лошади делались пугливыми, да и всадники испытывали суеверный страх.
Иногда неосторожные ловцы людей сами становились добычей, и тела их со стрелой в глазнице находили отправленные на поиски товарищи.
Меткость лесных зверобоев была потрясающей, несмотря на примитивные, по сравнению со скифскими, стрелы и лук. Оружие с мёртвых они снимали, лошадей, если те не успевали убежать, убивали, туши разделывали тут же, на месте.
Ходить на промысел по одному было опасно, а отряд из нескольких человек был слишком шумным для чуткого охотничьего уха, поэтому со временем азарт угас. Но удачи случались, особенно если попадалась девушка или молодая женщина.
Стоимость светловолосой рабыни для простого скифа – целое состояние, дороже платили только за обученных разным искусствам невольниц.
Табунщика Кадуй отпустил неохотно, сомневался в его везении. Но другой возможности отдать долг у парня не было. Уговорил, раззадорил, поклялся, что без добычи не вернётся. И не вернулся. Уехал и как в воду канул, а с ним ещё четверо юношей.
Ждали до первого снега, а потом двинулись на юг, к месту зимней стоянки. Кадуй проклинал табунщика, пропавшего вместе с неоплаченным долгом, и его, Кадуя, конём.
«Лежит, злополучный, с пробитым глазом, а коня сожрали лесные охотники», – думал Кадуй.
Конь был так себе, хорошего не дал бы, но для небольшого хозяйства всё убыток.
Ругался Кадуй всю дорогу до стойбища, чаще вслух, пока беременная жена не взмолилась. Она боялась, что тень непогребённого по скифскому обычаю табунщика бродит по степи и может причинить вред ей и ещё не рождённому младенцу.
2.
Девочка, задрав голову, наблюдала за белыми облаками, бегущими по небу, и ждала, когда одно из них зацепится за высокую сосну, что росла рядом с их селищем. Зимой за вершину этого дерева цеплялись проплывающие мимо тучи, и тогда лес накрывало искрящейся снеговой пеленой. Отец рассказывал, что она появилась на свет в одну из снежных ночей, потому имя ей дали Снег, Снежа.
Рождение двух младших братьев Снежка не помнила, а вот этим утром, промучившись несколько часов перед рассветом, матушка разродилась девочкой.
Пока матушка громко стонала, женщины шептали заговоры, чертили в воздухе знаки-обереги, жгли пучки сухой травы и бросали их в чашу с подогретой водой, где они с шипением гасли. Пищащую новорождённую обтёрли тряпицей, смоченной в травяном отваре, и подали роженице.
Облачка летели так высоко, что до них не доставали даже самые большие деревья в лесу.
Снежка пригляделась и увидела, что это не просто облака: белый зайчик с выгнутой спинкой и смешными длинными ушами скакал по голубому небу наперегонки с шустрым горностаем, над ними, расправив крылья, парила горлинка.
Когда троица скрылась из виду за макушками деревьев, девочка не выдержала и побежала за ними. Добралась до поляны, но пересечь её не решилась – ей строго настрого было запрещено выходить из-под защиты леса.
«На полянах дуют злые ветры», – говорила матушка, – «эти ветры налетают внезапно. Они так могучи, что могут поднять в воздух, закружить и унести так далеко, что и пути назад не сыскать».
