Восьмой год благоденствует Хиона в поместье Тритейлион. За эти годы она научилась всему, что должна знать и уметь образованная эллинская девушка из хорошей семьи. Госпожа Федра души не чает в своей воспитаннице, а её супруг — господин Идоменей балует свою любимицу, как родную дочь. Молоденькая рабыня стоит на пороге своей юности, когда все чувства обнажены, а сердце трепещет в предвкушении небывалого. Но пока её ночи спокойны, в них нет места ни девичьим грёзам, ни любовным томлениям.
1.
Она перед тобой, о воин многославный,
Неверная жена, любовница Париса!*
Что ж медлишь ты, свой грозный меч не опускаешь
На голову блудливую её?
О Менелай!* Неужто ты забыл
О страшной клятве на краю могил,
В которых за вратами покорённой Трои*
Спят мёртвым сном Эллады* славные герои?
Устрой погибшим пышные поминки!
На погребальных играх* возведи костры,
Чтоб искры до небес взлетели
И звёздный свет затмили высоты.
Для утоленья жажды мертвецов
Готова жертва и ножи жрецов,
Елены кровью окропи
Поруганный алтарь любви.
Впитают её кровь сухие камни,
Слезами жён и матерей прольют дожди
И новою весной из той земли
Взметнутся к солнцу дружные ростки.
Но Менелай сомненьем обездвижен,
Он голоса богов не слышит,
И дуновенье ветерка его ласкает пряди
Как ласкала Елены нежная рука.
Порыв ветров с покатых плеч срывает
Тончайшей выделки хитон*,
И обнажённой красотой
В лицо упрёк ему кидает.
И видит Менелай — она чиста!
На белом теле ни следа
От жадных губ Париса не осталось.
Спокойны груди, высоки, вверх устремлены соски
И золотым плащом волос окутан тонкий стан.
Как розы лепесток свежи уста,
Как звёздочки блестят глаза.
То явь ли?.. Сон?.. Она всё та…
Девичий голос звенел и поднимался высоко к потолку, украшенному квадратами кессонов* из резного орехового дерева. Когда Хиона закончила читать поэму, Федра одобрительно кивнула:
— Твоё прочтение прекрасно.
— Благодарю, госпожа, — просияла девушка.
Галена, сидевшая рядом, пожала плечами и ничего не сказала, а Клития, всё ещё находящаяся под властью стихотворных строк, смотрела невидящими глазами в распахнутое окно, словно пыталась разглядеть в глубине сада нагую Елену и Менелая с безвольно опущенными руками. Рот девушки был приоткрыт.
— Известен ли автор этого произведения? — спросила Федра.
— Стоит подпись некого Астровиса, госпожа.
— Никогда не слышала о таком.
Клития, наконец очнувшись от охватившего её забытья, обратилась к хозяйке гинекея:
— Почему Менелай простил Елену, госпожа? Из-за её красоты?
— Он её любил… — задумчиво прошептала Хиона.
— Она была его женой, Клития, — ответила Федра. — Не забывай о том, что боги благословили этот брак.
— Но разве может муж простить измену жены? — не унималась рабыня.
— Не обычную измену, моя милая. Елена полюбила Париса не по своей воле, она стала жертвой ссоры всемогущих богинь. Соперницы, не желая уступать друг другу первенство в красоте, внушили жене Менелая любовь к троянскому царевичу. Но Менелай очень любил свою жену, как правильно заметила Хиона, оттого он руководствовался не жаждой мести, но мудростью, и потому не стал убивать Елену.
— Сколько ни в чём не повинных людей погибло из-за этой распри! — вставила Галена.
— Увы, боги не всегда милосердны к простым смертным, — вздыхая о чём-то своём, проговорила Федра.
Клития бросила сочувствующий взгляд на госпожу. Она догадывалась, отчего хозяйка Тритейлиона так грустна последнее время.
Обсудив поэму, женщины вернулись к своим занятиям. Клития за те годы, что провела в гинекее, стала превосходной вышивальщицей и ничуть не уступала в мастерстве хозяйке Тритейлиона. Хиона тоже успела научиться многому, но к рукоделию у неё душа никогда не лежала. Овладев чтением и письмом, девушка открыла для себя целый мир, манящий и таинственный.
Господин Идоменей, всегда поощрявший любознательность своей ученицы, разрешал ей пользоваться библиотекой и читать сколько душе угодно. И пусть Галена всё так же недолюбливала Хиону, считая её бездельницей, не приносящей никакой пользы поместью и господам, но недовольство высказывать остерегалась — перечить господину Идоменею было опасно. Даже в его отсутствие в Тритейлионе все хозяйские распоряжения выполнялись беспрекословно.
Хиона отошла от окна, подле которого читала поэму, и, свернув свиток в тонкую трубочку, убрала его в керамический футляр. Старая служанка посмотрела на юную рабыню и подумала: «Хочешь жить спокойно в старости — надо молчать и терпеть».
Вдруг Клития вскочила и, указав рукой в сторону открытого окна, воскликнула:
— Госпожа, там, внизу, на террасе, чужой мужчина!
Федра со своей служанкой последовали примеру молодой рабыни — поспешили к окну. Хиона, наоборот, отступила вглубь комнаты.
Мужчина, увидев женщин, согнулся в низком поклоне, ожидая, когда одна из них обратится к нему. Незнакомец был коренаст, невысок, со смуглой кожей и совершенно лысой головой, на лице незваного гостя тоже не наблюдалось никаких признаков растительности. Такая внешность в совокупности с глубоким, подобострастным поклоном, выдавала в мужчине раба. В то же время, для невольника он был очень хорошо одет: хитон из выбеленной ткани с вышивкой по подолу спускался ниже колен, перекинутый через плечо тёмно-синий гиматий*, подхваченный на талии широким ремнём, лежал ровными складками, на ногах — добротные кожаные сандалии. В руке неизвестного Федра разглядела свиток. «Это чей-то посланник, — догадалась она. — Но кто его пустил на верхнюю террасу?»
Первой мужчину узнала Галена.
— Госпожа, это же Зел!
— Зел?
— Пестун* ваших сыновей. Он уехал с ними в Афины семь лет назад…
