Михаил Стрелецки, молодой детектив из НКР, выжил в городе грехов, запачкался, но не утонул в его грязи. Месть за разрушенные понятия о чести и за друзей привела его в тюрьму, приговор был суров, и он все складывалось так, что его дни закончатся в заключении. Но ничто не вечно под Луной, и вот случайные события складываются так, что у него появляется шанс на свободу.Отверженный обществом, гонимый стражами закона, Михаил отправляется в путешествие на восток. Он ищет место, где сможет осесть, место, где будет считаться не преступником, а обычным человеком. Однако, ступив на Дорогу из Желтого Кирпича, сойти с нее уже не получится. И никто не знает, куда она его приведет в итоге.Примечания автора:Первая часть: https://author.today/work/73902Роман выкладывается в сообществе ВК: https://vk.com/tales_of_the_wastelands Там главы появляются раньше, чем на АТ. К тому же там много других рассказов по вселенной Fallout. Если она вам интересна, подписывайтесь.На обложке заглушка, нормальная красивая обложка будет позже.
- Стрелецки, к стене, - как обычно, все тот же приказной тон.
Ну а чего еще я ожидал? Не думал же я в самом деле, что в тюрьме все будут лизать мне пятки? За пять лет меня так и не приняли здесь. Для преступников я был чужим, потому что в свое время занимался тем, что ловил их на улицах Нью-Рино. Для надзирателей я был хуже, чем чужим, я был предателем, потому что когда-то сам служил закону, а теперь оказался на противоположной его стороне. Хорошо хоть меня особо не трогали, потому что это строго наказывалось, но и друзей я так и не завел, потому что сам этого не хотел.
Остается только подчиняться приказам и исполнять их. Иначе - карцер, но перед этим тебя хорошенько обработают дубинкой. А это больно и очень неприятно. Тем более, что есть риск отправиться из холодного карцера прямо на тот свет с промежуточной остановкой в местном лазарете.
Я встал к стене и позволил надзирателю ощупать меня. Они проверяли, не спрятал ли я на себе какого-нибудь инструмента или каких-нибудь вещей, с помощью которых можно было бы открыть замок камеры и попытаться сбежать.
- Все чисто, - кивнул надзиратель. - Проходи, Стрелецки.
Я вошел в камеру, которую за последние пять лет привык называть своим домом. Раньше у меня была своя квартира в Нью-Рино, с теплым душем и холодильником, который всегда был наполнен пивом, ледяной ядер-колой и едой вроде сэндвичей и браминбургеров. Я следил за этим и старался хорошо есть. А еще раньше у меня был свой домик в Шейди-Сэндс, доставшийся в наследство от отца-рейнджера. Там всем заправляла моя мама, которая всегда следила, чтобы в доме была еда, пусть пенсии, которую нам назначило государство после гибели папы, и не всегда хватало.
Я уже успел смириться с тем, что проведу остаток своих дней в этой тюрьме. В том, что я просижу здесь шестьдесят лет и выйду на свободу, я не верил. Не бывает такого, к тому же никто не будет меня столько ждать.
Мама приезжала два раза, и оба раза я отказывался выходить из камеры. Я не хотел, чтобы она меня видела в тюремной робе. Надеялся, что она запомнит меня другим, тем мальчишкой, что записался на полицейские курсы. А еще лучше тем, что вернулся с них сильным и возмужавшим, до того, как его отправили в Нью-Рино.
В глубине души я понимал, что ранил ее, но при этом всерьез думал, что пытаюсь ее защитить от самого себя. Возможно, я разбил ей сердце, но я прекрасно знал, что сделал это еще раньше, когда убил канцлера Брюса.
Я сел на свою койку и стал смотреть, как надзиратель проверяет моего сокамерника - Большого Джока. Джок был самым типичным представителем контингента этой исправительной колонии, когда-то он рулил бандой, которая неслабо куролесила неподалеку от Шейди-Сэндс. Это продолжалось, пока они зачем-то не приперлись в Джанктаун, где и были повязаны местной полицией под предводительством мэра Даркуотера. Я знал это, потому что все знали кто и за что сидит.
Парнем он был далеко не добродушным, но у нас с ним был вооруженный нейтралитет. Если честно, мы терпеть друг друга не могли, но вцепиться друг другу в глотки нам мешали надзиратели, вот и приходилось обходиться исключительно злобными взглядами.
Мы не разговаривали. Честно говоря, я не разговаривал вообще почти ни с кем. Трудновато завязать дружеский диалог, когда все называют тебя не иначе как “этот легавый”, и не хотят иметь с тобой никаких общих дел.
Дождавшись, когда Большого Джока досмотрят, и он войдет в камеру, я улегся на свою койку, уставившись в испещренный трещинами потолок. Эта тюрьма - довоенное строение, непонятно было, как она простояла так долго. Но рассчитывать, что ее стены когда-нибудь разрушатся, и мы окажемся на свободе, было нечего.
Жалел ли я по прошествии пять лет о том, что натворил? Пожалуй, да. Сейчас я сделал бы все иначе.
На воле ходит куча убийц, и самое главное, что они сумели сделать - это не попасться в лапы закону. Если бы не был ослеплен яростью и жаждой мести, то попытался бы провернуть все совсем иначе. Застрелил бы Брюса из снайперской винтовки, а потом сбежал бы, оставив орудие убийства на месте и попытавшись замести все следы. Заложил бы бомбу под крыльцо его дома. Дождался бы его в туалете посольства, где никто не мог нас видеть, и придушил бы ублюдка фортепианной струной.
Я повернулся лицом к стене и принялся рассматривать трещины уже на ней. Большой Джок тоже лег на кровать. Больше в камере-то и нечего делать. Вообще распорядок дня в тюрьме не дает много воли, на то это и исправительное учреждение. Есть рабочее время, которое занимает большую часть дня, обязательные приемы пищи и время для прогулки. Ну и сон, конечно.
Меня заставили жить по общему распорядку, но единственное, чего они не могли отнять, так это мои мысли. Хотя их я с удовольствием отдал бы, ведь последние пять лет я думал об одном и том же: о том, что сделал и чего не сделал.
