Самого Малфоя это не беспокоило. Больше нет. Какая-то часть его даже наслаждалась отблесками страха в глазах “соратников”. Никто не смел насмехаться или подтрунивать над “папенькиным сынком”. Больше нет. Малфои занимали почётное место по правую руку Темного Лорда, и все признавали их превосходство, считая его оправданным и заслуженным. И никто из них, ни одна тварь из этой стаи убийц и садистов даже не подозревала, что Люциус играл одновременно за две команды, скрупулезно стараясь не пачкать руки больше необходимого, а Драко… Драко сходил с ума.
Постоянное пребывание бок о бок с Пожирателями и Волдемортом не позволяло ни на минуту расслабиться. Круглосуточная окклюменция и удержание ментальных стен выматывало не меньше, чем дуэли с Беллатрикс. Он запер все свои чувства и лишние мысли в шкатулку и спрятал её на самом дне сознания, и теперь в этой самой глубине что-то постоянно выло от тоски и боли, когтями выцарапывая путь наружу. Каждый вечер, возвращаясь в свое относительно безопасное убежище, единственное, чего он желал, было снести все барьеры и потянуться к Гермионе. Прочувствовать ее, услышать голос хотя бы в своей голове, или послать все к чертям и отправить к ней эльфа, чтобы тот доставил её, где бы она ни была. Увидеть её хотя бы на мгновение, прикоснуться, забыть обо всем в её руках, её голосе, её запахе… Но было нельзя. Малфой не мог рисковать ею, он боялся, что Волдеморт учует даже тонкую ниточку их связи, не говоря уже о большем. Поэтому отказывал себе даже в малейшей слабости, закусывая до крови губы долгими, бессонными ночами и бессильно воя в подушку от тоски и одиночества. Только сейчас он понял, как глуп был еще месяц, два, три назад, когда роптал из-за того, что всю неделю мог лишь смотреть на Грейнджер издалека, и бесновался, что их выходные пролетали так быстро. Теперь он оценил, как много имел тогда – беззаботную жизнь в безопасности, среди обычных подростков, когда каждую минуту она была где-то рядом, но вернуться в прошлое было не в его силах, а будущее не сулило ничего хорошего. Та жизнь была потеряна навсегда, и сейчас, укрытая светлой дымкой забвения, которая всегда так умело скрывает все плохое, оставляя на виду лишь хорошее, казалась почти сном. В этой же, реальной жизни, Малфой учился ценить даже те крупицы радости, которых тогда бы и не заметил.
Лишь иногда, пользуясь краткими периодами отсутствия Темного Лорда, он выбирался на прогулки вокруг мэнора с метлой, улетал как можно дальше от поместья и звал её.
“Грейнджер“
“Малфой“
Их такой привычный обмен приветствиями стал для него глотком чистой воды. Чем-то таким, что еще связывало его с остальным миром, удерживало на поверхности, не давая целиком утонуть во тьме, в которой он купался дни и ночи напролёт. Напоминало о том, что где-то есть обычная, нормальная жизнь, в которой люди просто живут изо дня в день, собирают за столом друзей, а не соратников, планируют свадьбы, а не государственный переворот, и важным считается выбор цветовой гаммы текстиля на праздник, а не подготовка очередного побега из Азкабана.
Драко не рассказывал Гермионе всего. Просто не мог. А она не задавала вопросов, на которые ему так не хотелось отвечать. Навряд ли его гриффиндорка была столь наивной – вероятнее, не хотела ненароком причинить ему боль. И за эту бережность и заботу Драко был благодарен.
Они обсуждали какие-то отвлеченные вещи, Грейнджер жаловалась ему на подготовку к свадьбе в семействе рыжих, а он – на требовательность Беллатрикс в их постоянных поединках. Если напрячь воображение, можно было притвориться на эти пару часов, как будто они обычные молодые люди: она гостит у друзей, он усиленно занимается обучением в кругу семьи. О так называемой “семье” Драко думать не хотелось – потому что от неё едва ли осталось что-то большее, чем видимость. Люциус был постоянно чем-то занят, он частенько пропадал где-то за пределами поместья и оставалось лишь гадать, что требует его неотлучного внимания днями напролет. Нарцисса же… думать о матери было тяжело, и он старался делать это как можно реже. Мать отдалилась от него, застыв, словно ледяная принцесса, в своей непроницаемой маске равнодушия и холодной красоте. Та близость, что была между ними с его детских лет, казалось, безвозвратно ушла. Больше у миссис Малфой не находилось для Драко ни ободряющих улыбок, ни теплых слов, ни ласкового взгляда, а он чувствовал, что не вправе не то что просить – даже надеяться на это. Парень отчаянно скучал по маме, но женщина, с которой он каждый день делил стол, отныне ей не была – и в этом он находил только свою собственную вину. Может быть, умом Нарцисса и приняла его новое положение и обязанности, но сердце этого сделать не смогло – и она как будто выгнала оттуда своего сына, отдавая теперь ему дань должного уважения, но не материнской любви. Может быть, она просто устала любить их – властных, амбициозных, холодных Малфоев, которым дала так много, и получила в ответ так мало.
