— На мосту — ничего?
— Пусто, — ответил я.
— Вот и я, — сказал Бельский, — сколько ни смотрю на ромашки, никогда на мосту ничего не бывает. Пусто.
Он прошел дальше и приблизил к ромашкам микрофон своего прибора. Я услышал плеск волн. Так плескались бы волны где-то внизу, если бы я стоял на мосту.
— Слышите? — спросил Бельский.
— Дыхание моря… — сказал я.
— Вслушайтесь лучше.
В плеске волн я различил тихий, вкрадчивый шепот — фразы, периоды, строфы. А мост был пустым. В ушах что-то звучало, шептало, будто океан был одушевленным и говорил сам с собою.
— Удивительно! — Я передал очки Борису Андреевичу.
Тот молча сложил их и сунул в карман.
— Удивительно! — повторил я. — Вы кому-нибудь рассказывали об этом? Взяли патент на изобретение?
— Вам вот рассказал, — ответил Бельский. — А патента не взял. Видите ли… — Он взглянул на меня близорукими доверчивыми глазами.
Честное слово, я любил старика за этот открытый, немного растерянный взгляд. Наверно, его легко обидеть, этого мягкого человека, посмеяться над ним, и, наверно, он боялся этого со стороны других людей.
— Патента не взял, — повторил он. — Я изобрел звездофон недавно. Езжу вот, слушаю. Осваиваю… — улыбнулся он — видимо, слово казалось ему прозаическим, неудобным. — Только что был в Казахстане, — продолжал он, — слушал тюльпаны… А работаю над другой моделью — стереофоническим звездофоном. Закончу модель — подам заявку. Только… — опять улыбнулся Бельский. — Боюсь одной вещи…
— Чего вы боитесь? — спросил я.
— Вдруг скажут, — что все это чепуха, отвлеченная тема?… Вот если бы я занялся гербицидами. Ведь лютики и ромашки — обыкновенные сорняки…
Да, да, я видел, что он боится нечуткости, непонимания, — боится, что его могут публично высечь, как сек когда-то отец, возя бесполезно по докторам. Я даже подумал, как бы помочь ему укрепить его веру. А может, он прав, надо усовершенствовать изобретение, а потом подавать заявку?
Между тем Бельский развивал свою мысль:
— Почему нельзя заниматься отвлеченными темами? Надо исследовать все. Опыт открытий не раз говорит нам об этом: и облака надо изучать, и грибы, и крылья бабочек. Возьмите конструирование приемников. Нужно ли заниматься этим, если придумана уже тысяча схем? А вдруг тысяча первая даст приемник, который примет передачу из космоса?… Впрочем, теперь в этом нет необходимости — передачи из космоса ловят цветы. И все же необходимость есть! — воскликнул он. — Может сложиться приемник, который поймает совсем неожиданное. Вспомните: изучали плесень — открыли пенициллин, любовались стрекозиными крыльями — и нашли способ нейтрализовать разрушающее влияние флаттера…
Солнце опускалось за скалы. На поляне стало прохладнее, сумрачнее. Сумерки побежали по склонам, заполняя долину синим и фиолетовым светел. Мы с Бельским пошли по тропинке.
— Что говорить об этом? — продолжал он. — Исследования нужны всегда и везде!
Я не противоречил. Моей мечтой было подержать в руках его удивительный звездофон. Мы уже спустились с горы наполовину, когда мне удалось завладеть прибором. Альпийский мак и рододендрон все еще были у меня в руке. Я поднес прибор к венчикам мака и опять услышал музыку — те же два голоса, высокий и низкий, которые, сливаясь, вели неземную мелодию. Казалось, от музыки исходил аромат — тонкий, чуть горьковатый, как от миндаля, волнующий и печальный.
— Борис Андреевич. — обратился я к старику, — вам понятен смысл передач?
— Музыка, — ответил он. — В большинстве это музыка, и ее можно понять. Музыкой легко выразить радость, надежду, призыв, отчаяние. Все это есть в звездных мелодиях.
Бельский замолчал, замедлил шаги.
— Одного не могу понять, — сказал он, — о чем говорят тюльпаны?
Я уже слышал этот вопрос. Очевидно, он волновал Бориса Андреевича.
— Почему тюльпаны? — спросил я.
— А вот послушайте, — сказал он. — У меня есть запись… Он достал из кармана картонную коробку, порылся в ней, вынул обрывок ленты. — Дайте-ка на минуту, — взял из моих рук звездофон. Щелчок — лента вставлена. — Слушайте, — сказал он.
Из динамика полился шелест, шепот, невыразимо далекий, слабый, таинственный. Казалось, это шорох дождя по крыше; можно было проследить всплески отдельных струй, звон капель. Но это не было ни то, ни другое. Звучал живой голос, и те же всплески можно было приравнять к вздохам и паузам между фразами. Проходили секунды, минуты, шепот не прекращался — так же звенели капли, слышались вздохи и шорох таинственной передачи.
— Это Мицар, — пояснил Бельский. — Двойная звезда в созвездии Большой Медведицы. Тюльпаны принимают Мицар…
Может быть, впервые за весь разговор с Бельским я почувствовал фантастичность встречи с этим удивительным человеком. До этого мое внимание было поглощено звездофоном, чудесами, которые показывал и о которых рассказывал Бельский. Откуда он, кто он, этот старик? Может быть, он вовсе не человек, а звездный пришелец? Почему никто не знает о нем, о его открытии? Что он делает на горном курорте?… Я обернулся к Вельскому:
— Расскажите о себе, кто вы?
