Бельский не ответил на вопрос, — может быть, не расслышал: мы пробирались между кустов, то и дело приходилось отводить ветки руками, чтобы не поцарапать лицо. С минуту, наверное, слышалось похрустывание хвои, шелест листвы. Может быть, Бельский не хотел рассказывать о себе? Я уже приготовился повторить вопрос, но он заговорил сам.
— Я уже рассказал, — отозвался он в темноте. — Почти все рассказал — о детстве, об учебе, изобретательстве. А так — что еще рассказать вам? Пенсионер я, — смущенно признался он. — Семь лет как вышел на пенсию. По Возрасту и по стажу. — Опять эти слова прозвучали у него так, как будто произносить их ему было неловко. — Семьи у меня нет, — продолжал он. — И не было. Перекати-поле, бобыль — говорят о таких, как я… А может, это и лучше…
Мне показалось, что он улыбнулся. Я вспомнил его. улыбку, стесненную, рассеянную. Странный, неприспособленный человек: имеет в руках такое изобретение… Он, кажется, не ставит его ни во что. Или не понимает ему цены. Или никто не понимает его. Я ведь тоже с первых фраз принял его за сумасшедшего.
— Так я свободнее, без семьи, — говорил Бельский. — Хожу по стране, езжу. Приглядываюсь к цветам. Был на Кавказе, в Крыму, на Памире. Сейчас вот — здесь. Остановился в Доме для приезжих… Пишу монографию. Не могу подобрать названия. Может быть, это будет “Цветы и космос”. Звучит неубедительно, по-детски… Надо бы еще поездить по свету, — продолжал он, — собрать побольше материала. Хочу побывать в Австралии. Узнать, о чем говорят Канопус и звезды Центавра…
Говорил он скучно, неинтересно, словно ему не хотелось рассказывать о себе. Это была проза после высокой поэзии о цветах и о звездах, которую он только что мне поведал. Он чувствовал эту прозу и на полуслове прервал рассказ.
Остаток пути мы прошли молча, каждый думая о своем: Бельский, наверно, о звездах, я о заводе, лаборатории, о диссертации, которая пишется с трудом. Что бы сказал о моей диссертации Бельский, если б его спросить?…
Нет, об этом я его не спрошу. Это не главное. Главное в нем самом — что-то необычайное, неповторимое.
— Как вы объясняете, — спросил я, — свою восприимчивость к голосам звезд? Вы говорили, что в детстве слышали пение и шепот цветов.
— Как объясняю? — спросил он. — Может быть, это аномалия. Может быть, норма. Мне думается, в каждом человеке сидит то же, что и во мне. Может быть, каждая клетка нашего тела не только излучатель радиоволн — это доказано, — но и приемник. Может, у меня обостренное восприятие. И такого же восприятия можно добиться для каждого. Мало ли загадок таят нервная система и человеческий мозг. Надо искать…
— Надо искать… — как эхо, повторил я его последнюю фразу. Старик прав: впереди поиски и открытия.
Огни поселка открылись внезапно. Тропинка перешла в дорогу, дорога раздвоилась: одна вела B поселок, другая — к курзалу. Бельский остановился.
— Вот и пришли, — сказал он. — Спасибо вам. Я, наверно, из леса не выбрался бы и заночевал у костра. Вы любите ночевать у костра?
Я ответил, что я сибиряк и ночевать у костра мне приходилось не раз.
— А в Австралии вам хотелось бы побывать? В настоящей Австралии? — спросил Бельский, видимо не желая больше рассказывать о себе, давая понять, что вопросов не надо.
Я ничего не ответил.
— Мне очень хочется… — сказал он.
В голосе его звучало смущение, будто он извинялся за прерванный разговор: не надо было рассказывать о пенсии, о монографии, которая еще не написана, — все это портило встречу.
— Прощайте, — Бельский подал мне руку.
Я в ответ подал свою, но с удивлением ощутил в руке звездофон.
— На память, — сказал Бельский. — Не откажите принять.
Я невольно сжал подарок в руке, подыскивая слова, чтобы отблагодарить Вельского.
— Вот и запись Мицара, — на ощупь он передал мне пленку. — Тайна тюльпанов… Хорошая тема для диссертации. С сорняками у вас не получается.
Неужели он прочитал мои мысли?…
Борис Андреевич рассмеялся: — Мысли читать легче. Не всегда приятно, но легче.
Я был ошеломлен.
— Разгадаете тайну, — продолжал Бельский, — я вас найду. Вы можете это сделать — раскрыть загадку. У вас преимущество — молодость. Прощайте.
С минуту я слышал его шаркающие старческие шаги. В руках были пленка и звездофон, в голове — тысяча вопросов к Бельскому.
— Борис Андреевич!.. — крикнул я в темноту.
Но его шаги уже смолкли.
Света Баржин зажигать не стал. Отработанным движением повесив плащ на вешалку, он прошел в комнату и сел в кресло. Закурил. Дым показался каким-то сладковатым, неприятным, — и то сказать, третья пачка за сегодня…
В квартире стояла тишина. Особая, электрическая: вот утробно заворчал на кухне холодильник, чуть слышно стрекотал в прихожей счетчик — современный эквивалент сверчка; замурлыкал свою песенку кондиционер… Было в этой тишине что-то чужое, тоскливое.
Баржин протянул руку и дернул шнурок торшера. Темнота сгустилась, полумрак комнаты распался на свет и тьму, из которой пялилось бельмо кинескопа. Смотреть на него было неприятно.
