Другое харьковское издательство, “Космос”, в том же 1927 году обнародовало — в переводе с… “американского” — беспардонно авантюрный “коллективный роман” двадцати писателей “Зеленые яблоки”. Имена авторов были “честно” проставлены на обложке: Д. Лондон, М. Твен," Р. Стивенсон, С. Цвейг, Г. Уэллс, Э. Уоллес и другие (живые и мертвые!) американцы и… “американцы”. В роли переводчика с несуществующего языка выступал на этот раз малоизвестный ныне приключенец двадцатых годов Николай Борисов.
Наконец, к этой же группе тяготеет и роман Льва Рубуса “Запах лимона”, выпущенный в 1928 году тем же “Космосом”. О том, как “Лев Рубус” и его книга появились на свет, рассказал недавно Лев… Успенский. Рассказал очень непринужденно и увлекательно, настолько увлекательно, что на “Льве Рубусе” прямо-таки невозможно не остановиться несколько подробнее.
Лев Александрович Рубинов (ну-ка, ну-ка: Лев Рубинов+Лев Успенский…=Лев Рубус?!) — бывалый человек, успевший побывать и следователем ЧК, и прокурором, и популярным в Петрограде адвокатом — членом коллегии защитников, позвонил осенью 1925 года своему другу с семнадцатого двадцатипятилетнему студенту Льву Успенскому.
“- Лева? — как всегда, не без некоторой иронической таинственности спросил он. — У тебя нет намерения разбогатеть? Есть вполне деловое предложение. Давай напишем детективный роман…
Двадцать пять лет… Море по колено! Роман так роман, поэма так поэма, какая разница?
— Давай, — сказал я…”
И работа закипела…
Роман был сделан на советском материале, и сделан был по нехитрому, откровенно примитивному рецепту: очень благородные “красные” и совершенно Законченные негодяи “белые”. (Нам легко теперь восклицать: да ведь это же он, этот примитивный рецепт, и высмеивался авторами!!) Сюжет “Запаха лимона” был запутан необычайно. Радиоактивный метеорит, обрушившийся на окрестности Баку. Банда демонически неуловимого “некоего Брегадзе”, охотящегося за метеоритом. Бесчисленные убийства, погони, самые невероятные происшествия… Л. Успенский с особенным удовольствием вспоминает игравшую в романе заметную роль бандитскую собаку.
“То была неслыханная собака: дог, зашитый в шкуру сенбернара, чтобы между этими двумя шкурами можно было переправлять за границу драгоценные камни и шифрованные донесения мерзавцев. При этом работали мы с такой яростью, что в одной из глав романа шерсть на спине этого пса дыбом встала от злости — шерсть на чужой шкуре!”
И вот настал день, когда авторы увидели свое детище, сознательно не останавливаюсь на всех перипетиях, предшествовавших торжественному моменту… Перипетии тоже были очень своеобразными; заинтересовавшихся отсылаю к “свидетелю”: Л. Успенский, Записки старого петербуржца. Лениздат, 1970, стр. 331–346.) Детище выглядело более чем эффектно: “На обложке была изображена шахматная доска, усыпанная цифрами и линиями шифровки. Был рядом раскрытый чемоданчик, из которого дождем падали какие-то не то отвертки, не то отмычки. Была и растопыренная рука в черной перчатке. Два пальца этой руки были отрублены, и с них стекала по обложке красная кровь бандита…”
Остается отметить, что неистовая эта пародия на книги “про шпионов” (массовое явление таких книг в вашей литературе пятидесятых годов отнюдь не было чем-то исключительно новым) писалась, как и следовало предполагать, с нескрываемым удовольствием. “Еще бы: никаких границ фантазии! — вспоминает Л. Успенский. — Любая выдумка радостно приветствуется. Плевать на все мнения, кроме наших двух! Всякую придуманную малость можно поймать на лету и мять, тискать, шабрить, фуговать, обкатывать… За всю свою долгую литературную жизнь я ни разу не испытал такого удовольствия, такого, почти физического, наслаждения…”
Джим Доллар, Ренэ Каду, Пьер Дюмьель, Тео Эли, Рис Уильки Ли, Жорж Деларм, Лев Рубус… За исключением Тео Эли, на каждом из этих придуманных лиц — недвусмысленная улыбка. Еще бы, ведь читатель, всерьез поверивший в их существование, тем самым дал изловить себя на крючок талантливой литературной мистификации! Конечно, не все “поддельные романы” двадцатых годов выдержали проверку временем: слишком многое в них было сиюминутным и потому условным, откровенно схематичным. Но как своеобразное явление бурного послереволюцирнного десятилетия эти книги, безусловно, представляют определенный интерес и для современного советского читателя.
Трудно сказать, что заставляло наших авторов скрываться за псевдонимами, создавать “поддельные романы”. Наверное, единого ответа тут нет и быть не может: у каждого автора были свои соображения.
Однако на одну из причин, нам кажется, указать можно.
