— Думаешь, думаешь, я лучше знаю!.. Но ведь, понимаешь ли, вопрос признания или непризнания бога — он не физический, не академический, а касается самого смысла человеческого существования. Да-да! Мы от него уходим в суету дел, в текучку, а надо все-таки договориться до полной ясности. Если мы признаем априорность, несводимость к более общему наблюдаемых фактов и законов природы, то тем мы явно или неявно, то есть не в первой, так во второй или третьей главе, признаем существование бога. Того самого ньютоновского богамастера, который создал Частицы, собрал из них приборчики-атомы и молекулы, а из них — тела, распределил это все в пространстве, запрограммировал в них по своему усмотрению определенные “мировые законы” — и делает то, что ему для его Целей с большой буквы надо, а что не надо, не делает. Этим самым мы признаем: все предопределено богом, Сцеплениями Ньютона и прочими штуковинами!.. Это все не мы делаем, а с нами делается, вот ведь как!
“Ты смотри, — подумал Коломиец, почувствовавший в этих словах приятеля что-то близкое к последним размышлениям Тураева, — к тому же пришел с другого конца. Действительно, выходит, злая проблема”.
Официантка принесла им два полборща и тем прервала беседу. Но ненадолго.
— Вот и у меня сейчас из-за этих богопоклонников дело рушится, — быстро очистив тарелку, вел дальше Борис. — Понимаешь, тема, идея, поворот — и стабильность количества микрочастиц можно объяснить, и даже уравнение Шредингера можно вывести. Э, ты небось и не слышал о таком уравнении!
— Нет, отчего же, читал как-то в “Технике — молодежи”. Но, Борь, раз оно есть — значит, уже выведено этим… Шредингером?
— Ха, santa simplicita![3] В том-то и дело, что нет. Оно найдено им, постулировано, изобретено, если хочешь, подобрано под факты, попросту говоря. Отлично подобрано, многое объяснено, секешь? И можно объяснить, из общих представлений о единой материи с наименьшей порцией в квант действия… Впрочем, для тебя это уже совсем темный лес. Но куда там! На это уравнение вот уже полвека молятся, оно-святыня… Я предложил своему шефу — профессор, доктор физико-математических наук, заслуженный деятель республиканской науки и техники, завкафедрой КМ, член ученого совета университета Парфентий Петрович Басюк-Басистов, прошу любить и жаловать, — изменить мне тему диссертации на эту идею… Хорошая была бы диссертация, с шумом, треском, научным мордобоем! Да где там, милейший Парфентий Петрович, сделавший свою докторскую на двенадцатой поправке этого уравнения в применении к щелочным металлам, ужаснулся, замахал ручками: “Что вы, Борис Викентьич, как можно, это ведь спорно, рискованно, это не для вас!” Словом, не умничайте, делайте, что говорят старшие, будьте паинькой — ив награду вас признают ученым… точнее, узким… таким, знаешь, узким-узким, как лоб кретина, специалистом. Э, о чем говорить!..
Борис пригорюнился, разлил остатки вина по бокалам. Допили.
— Слушай, Борь, — жалостливо глядя на него, сказал Коломиец, — а зачем вообще ты делаешь эту диссертацию?
— Ну? — поднял голову тот.
— Что — ну?
— Ну дальше, в чем соль? Ты же рассказываешь анекдот?
— Да нет, какой анекдот! Я всерьез спрашиваю: зачем ты в это дело ввязался?
— Ха, привет! А что я — хуже других?!. — Борис замолчал, покрутил головой и расхохотался. — А вообще действительно… Со стороны я, наверно, кажусь дурак дураком: здоровый мужик, а черт те из-за чего переживает, занимается сомнительной с точки зрения общественной пользы деятельностью, хочет снискать… Бросил бы! Не брошу, что ты, не смогу. Нет уж, простите… И вот так все мы: толчемся на маленьком пятачке своего знания, своих проблем, тесним друг друга, ненавидим, каждый пустяк в своем деле принимаем близко к сердцу, а обойтись друг без друга не можем, бросить — тоже. Утвердить себя — это основное в человеческой природе. Зачем, почему — не знаю… Так что, дорогой Стась, это только со стороны наука кажется храмом, в коем все строго, чинно, а вникни поглубже, так такие страсти обнаружишь, что ой-ой!.. Чтобы далеко не ходить, вот я ведь уже предательство замышлял.
— Иди ты!..
— Точно. Хотел идти к Александру Александровичу Тураеву, предлагать идею, искать поддержки. Он мужик был головастый, в теориях масштабный, его это могло увлечь. Если бы согласился руководить, предал бы я своего Басюка-Басистова со всеми его степенями, званиями и прочими аксельбантами. Понимаю, что этим отнял бы у него годы жизни, но ради такой идеи предал бы за милую душу и переметнулся. Как вдруг — бац! — “…с прискорбием сообщают…” Нет Тураева.
— Ты его хорошо знал? — оживился Коломиец.
— По работам да. Лично — почти нет, лекции его слушал да некоторые доклады. Вопросы задавал…
— И что он?… Как ученый, я имею в виду.
