— Как тебе сказать… Он, конечно, тоже был из богопоклонников, верящих в разумное и простое для описания устройства мира. Но, я ж говорю, он был мужик с размахом, искал общее. Грубо говоря, его физический бог не мельтешил, не разменивался на частные закончики — тяготения, электромагнитной индукции, тому подобное, — а установил какой-то один, крупный, который мы и не знаем. Это он и искал, во всяком разе, его последняя идея о геометризации времени к тому и вела… Слушай! — спохватился вдруг Борис и остро взглянул на Стася. — А почему это вдруг тебя заинтересовало? Постой-постой, может, ты объяснишь эту чертовщину: вчера некролог о Тураеве, сегодня “с прискорбием сообщают” о Загурском… Хороший, кстати, был человек, студенты особенно будут горевать, у него был лозунг: “Загурский на стипендию не влияет”. В чем дело?
— Завтра еще один некролог будет, — меланхолично заметил Коломиец, — о Степане Степановиче Хвоще, ученом секретаре института.
— Фью!.. — присвистнул Чекан. — Руководство института теорпроблем один за другим! То-то всякие сплетни ходят: что покушение, диверсия, что прокуратура ничего найти не может… А секретарь нашей кафедры Галина Сергеевна, напротив, уверяет, что всех уже арестовали.
— Да какое покушение, кого арестовали? — досадливо скривился Стась.
— Погодь, а ты почему в курсе? Тебе что, поручили расследование?
— Угу… — Коломиец решил не уточнять, как вышло, что ему “поручили”.
— Ну-у, брат, поздравляю, такое дело доверили! Далеко пойдешь!
— Может, слишком даже далеко…
И он как на духу рассказал приятелю всю историю.
— Ну дела-а… — протянул Борис. — Такого действительно еще не бывало. Верно я тебе говорил про подспудное кипение страстей в науке — за внешним-то бесстрастием. Не совсем психически здоров он, научный мир. Это и понятно — узкая специализация. Любая ограниченная цель — будь то даже научное творчество, даже поиск истины — деформирует психику. Но не до такой же, простите меня, степени! Стась, а может, здесь что-то не так, а?
— Что не так?
— Не знаю… Слушай! — У Чекана зеленовато засветились глаза. — Дай мне эти тураевские бумаги, а?
— Что-о? Иди-иди… — Коломиец даже взял с соседнего стула портфель и положил его себе на колени. — Не хватало мне, чтобы ты еще на этом гробанулся.
Но Борис уже воодушевился: теперь всю свою эмоциональную мощь, которую недавно расходовал на ерунду, на абстрактную — без фамилий и юридических фактов — критику положения в своей науке, он направил на ясную и близкую цель: прочесть заметки. В паре “Борька — Стась” в школьные времена он был старшим, Коломиец ему всегда уступал, и теперь он рассчитывал на успех.
— Да бро-ось ты, в самом-то деле, внушили вы там себе бог весть что! — начал он. — Ну посуди трезво, если еще способен: вот я сижу перед тобой — молодой, красивый, красномордый… — и оттого, что прочту какие-то бумаги, вдруг околею?! Анекдот!
— Те были не менее красивы, чем ты. А Хвощ так даже и красномордый.
— Ну хорошо, — зашел Борис с другого конца. — Ты сам-то их прочел, эти бумаги?
— Конечно. И не один раз.
— Ну и жив-здоров? Температура, давление, пульс — все в порядке?
— Хм, так ведь я другое дело, я не физик.
— Дубы вы все-таки там в прокуратуре, извини, конечно, — сил нет! Что твой шеф, что ты. Для вас все физики на одну колодку — вот вы и поделили мир на две неравные части: одни, “физики”, прочтя заметки, все понимают и умирают, другие, “нефизики”, ничего не понимают и остаются живы. Боже, как это примитивно! Ведь в физике столько разделов, направлений…
Коломиец, хотя сердце его по-мальчишески таяло, когда Борька устремлял на него просящие зеленые глаза, решил быть твердым, как скала.
— Между прочим, пока так и было, физики, прочтя, умерли, нефизики остались. И не заговаривай ты мне зубы, Борь, ничего не выйдет. Для тебя — именно для тебя, с твоим богатым воображением — эти записи губительны.
— Что ты, Стась, говорю тебе без дураков: перед тобой сидит диалектический оптимум.
— Это ты, что ли?
— Именно я. Я — физик-квантовик, с теориями пространства-времени знаком постольку поскольку, для общего развития… хотя лучше тебя, разумеется. То есть в достаточной степени лучше, чтобы вникнуть в суть заметок Тураева, но явно недостаточно, чтобы — даже если верить в твою с Мельником кошмарную теорию — от этого прыгнуть в ящик и захлопнуть над собой крышку. Усвоил?
— Ага… Вообще в твоих доводах что-то есть, — сказал Стась. — Мы действительно упростили деление до “физиков” и “нефизиков” — это примитивно, ты прав. Вот и надо будет найти кого-то с таким диалектическим оптимумом и дать ему на заключение.
— Так ты уже нашел, чудило! Давай, — Борис протянул руку к портфелю.
— Э, нет, Борь, только не тебе! Физиков много, а ты для меня один.
— То есть… ты нахально берешь подсказанную тебе идею, а меня побоку, так? Не хочешь уважить меня как специалиста? — Чекан потемнел.
— Да не сердись ты, чудак-человек, ведь рискованно же очень!
— Понимаю: заботишься о моей жизни, а заодно и о своем прокурорском будущем. Ну, так считай, что лично для тебя я уже покойник. Меня нет и не было. Девушка, получите с меня!
