— Я с вами решительно не согласен, — сказал человек с усиками. — Вечность — это банк, чисто финансовое учреждение. И не спорьте. Я сам работаю в банке счетоводом.
— А что вы подсчитываете, уж не дни ли?
— Дни. Недели. Месяцы. Годы. Я знаю, что такое время.
— Этого не знал даже знаменитый философ Иммануил Кант.
— Кант не знал. А я знаю.
И он действительно знал то, чего не знал и о чем не догадывался Кант. В этом я вскоре убедился. И странно, что этот очень довольный собой фатоватый гражданин в спортивной фуражке оказался догадливее Канта.
Мы встретились с ним в купе. Впрочем, я зря забегаю вперед, не сказав ничего о поезде, который стоял на запасном пути. Старенький поезд, почти времен гражданской войны. И с кондуктором тоже старым — старым и занятым старомодным делом: он подогревал большой медный самовар.
Самовар выглядел, как и полагается выглядеть самовару в вагоне, где неизвестно почему все испытывают жажду. От него пахло сосновыми шишками, уютным дымком и необыкновенным благополучием, как за семейным столом.
Только самовар мог превратить незнакомых друг с другом пассажиров в семью. Никакой его электрический соперник не в состоянии был этого сделать.
Все уже попивали чаек, помешивая ложечкой кусковой сахар в стакане. Только фатоватый человек с черными усиками, явно заимствованными у знаменитого киноактера, не принимал участия в чаепитии.
— Почему вы не пьете? Отличный, доложу вам, чаек, — сказал я фатоватому человеку.
— Извините, — ответил он, — ничего не пью и не ем. Соблюдаю диету.
— И давно соблюдаете?
— Давненько. Должность такая. Не располагает к еде и питью.
— А что у вас за должность, если не секрет?
— Я контролер.
— А что вы контролируете?
— Ну, если на то пошло, — махнул он рукой, — скажу. Время я контролирую.
— Чье?
— Ну хотя бы ваше. Кто как его расходует. С пользой, без пользы.
— Социолог вы, что ли?
— Как вам сказать? Отчасти да. Отчасти нет. Я бог.
— Вы произнесли очень странное слово, — сказал я. — Может, я ослышался?
— Нет, вы не ослышались. Я действительно бог. Но не всевышний. А бог районного масштаба.
— Концы с концами не сходятся. Вы же мне перед кассой в очереди сказали, что работаете счетоводом в банке.
— Банк — это метафорическое выражение. Там не деньги, а время хранится. А бог я скромный, незаметный. Вполне современный. В профсоюз аккуратно членские взносы плачу. И хожу на лекции. Очень люблю, когда меня просвещают. Ни одной лекции не пропускаю. И от общественной работы не уклоняюсь. С утра до вечера занят.
— Чем?
— Делаю добро людям. Вот и сейчас сел в вагон, чтобы помочь вам добраться до станции Детство.
— А разве без вашей помощи не доберемся?
Он уклонился от ответа. Из скромности, наверно, уклонился. Да и побоялся задеть наше самолюбие. Кому хоч. ется признаться, что он нуждается в няне. Люди на Луну без всякой няни отправляются. А тут, чтобы добраться до железнодорожной станции Детство, нужна помощь какого-то фатоватого человека е усиками, лежащего на верхней полке и читающего журнал “Наука и религия”.
Мне очень хотелось задать соседу по полке какой-нибудь хотя бы самый незначительный вопрос, но я долго не решался, изредка бросая взгляды в сторону пассажира с черными усиками, погруженного в глубокое молчание, в неслышный диалог с невидимыми и отсутствующими авторами статей, опубликованных в журнале “Наука и религия”. Наконец, я не выдержал и намекнул, чтобы напомнить о себе.
— Скажите, — спросил я соседа, — вы наукой интересуетесь или религией?
— Наукой.
— А к религии как относитесь?
— Отрицательно.
— Но вы же сами признались…
— В чем?
— В том, что вы бог.
— Ну и что? Это мне не мешает отрицать суеверия и религиозные пережитки. Бог-то ведь я в переносном смысле, а не в прямом. В наследственности нашей семьи, по-видимому, когда-то давно произошла мутация. И в результате от предков к потомкам стало переходить странное психическое свойство, шестое чувство, что ли… Способность возвращать утраченное время. И не только свое время, но и чужое. Наука пока относится к этому явлению скептически, так же как к телепатии. Эксперимент пока ничего не дал. Но дело в том, что экспериментировали на допотопном уровне. Кустарно. И даже заподозрили меня в шарлатанстве. Но министерство путей сообщения тем не менее пошло навстречу будущему и даже открыло кассу пока в одном пункте, где продают билеты на станцию Детство. Ну а мне приходится играть роль проводника… В нашем вагоне два проводника: один самовар греет, а второй… Второй проводник — это я. Без моей помощи туда не попасть.
— Куда?
— В детство. Ведь нужна соответствующая атмосфера. Атмосфера в нашем деле самое трудное, но давайте немножко помолчим.
— Устали, что ли?
— Немножко устал. Три раза в неделю вот такую экскурсию возить. И не куда-нибудь, не в Павловск и не в Пушкино, а в Детство. Да и экскурсант попадается разный. Другому и до детства никакого дела нет. Напьется в станционном буфете, набезобразничает и будет требовать, чтобы вернули ему его время, как та женщина, которая потребовала от кассирши жалобную книгу.
— И давно вы этим занимаетесь?
— Чем?
— Добро делать людям?
