Беспокоила дежурная. Она смотрела пристально и чуть укоряюще, как на человека, который не умеет понять самых простых вещей. В иное время Андрей наверняка бы нахмурился и стал бы отвечать отрывисто, чтобы поскорее избавиться от ее пристального внимания. Но сейчас ему почему-то стало смешно.
Чего она хочет? Неужели она всерьез думает его увлечь?
Но, честное слово, в зону Белого Одиночества уходят не для того, чтобы заводить романчики. И все-таки… Все-таки…
— Как поживаете? Ждете пургу? — спросил Андрей и усмехнулся так, как он усмехался когда-то, когда говорил с нравящимися ему женщинами. Нора называла такую усмешку усмешкой тигра перед прыжком. Он и в самом деле невольно расправлял в такие минуты свои и без того широкие плечи, выпрямлялся и напружинивался.
— Да. Ждем, — коротко ответила дежурная, помолчала и потерла переносицу длинным пальцем.
Лак на ногте оказался модным — цвета морской волны.
Он, как изумруд, высверкнул на лбу женщины. И сразу вспомнилось ритуальное пятнышко на лбу Ашадеви. Андрей помрачнел, а женщина спросила: — Вам не понравился мой ответ?
— Нет… Не в этом дело…
— У вас неприятности?
— Нет, что вы… Кажется, как раз наоборот.
— Вот как? — подняла брови женщина. — Но у вас усталый вид. Вы не переутомились? Давление не проверяли? Подвиньтесь поближе и посмотрите мне в глаза.
Начиналось обычное врачебное профилактическое обследование. Андрей не любил его. Захотелось, как всегда, резко отказаться, но опять неожиданно для себя он ответил мягко:
— Все в порядке. Просто… Просто ко мне забежала белка, а я… я не знаю, чем ее кормить.
— Но ведь вы собираете столько грибов…
— Понимаете, я их не люблю… — чуть улыбнувшись, поморщился Андрей. Нора называла такие гримасы проникновением в душу.
Дежурная улыбнулась мягко, устало.
— Но зато любят другие…
— Вот именно. И потом просто интересно собирать. Тихая охота. С азартом, с удовлетворением древних инстинктов.
— Возможно… Хорошо, я подумаю. Если не задержит пурга, завтра утром ваша белка получит все необходимое. — Дежурная помолчала, вглядываясь в Андрея. — Значит, у вас все в порядке?
— Да.
— А мне кажется, что не все…
— Почему?
— Вы слишком обрадовались белке. Вам еще не надоело одиночество?
— Нет.
— Верю. Но имейте в виду, весной человека, как птиц, тянет… Тянет то ли в дальние края, то ли, наоборот, в родные места. Вы знаете это ощущение?
Он рассмеялся.
— Наоборот. Сейчас я озабочен только подготовкой к севу. А вас не тянет?
— Тянет, — очень серьезно ответила женщина. — Но в мои дальние края я не попаду.
— Почему? В наше время…
— Именно в наше, — вздохнула она. — В будущем может быть. А сейчас… Нет.
Она говорила это так, что у Андрея пропала всякая охота вести этот разговор с подтекстом, а тем более шутить.
— У вас что-либо серьезное?
— Да. Так вот, Андрей Николаевич, меня предупредили, что через десять минут начнется кольцевая связь традевала. Приготовьтесь. Не сомневаюсь, что вы сумеете постоять за себя.
— Почему постоять? — удивился он.
— Кольцовка бывает не часто, а я дежурю уже давно…
Она выключилась не прощаясь, и это не то что обидело, а озадачило Андрея. Что-то он сделал не так. Во всяком случае, его легкие ухаживания не приняты. Так что тщеславие, с которым он относился к дежурной, оказалось явно необоснованным.
И не нужно обольщать себя — одиночество есть одиночество. Ты хотел его. И ты получил. Так почему же тебе грустно?
Он походил по комнате, включил традевал и стал ждать.
Потом поднялся, налил кофе, взял печенье и устроился в кресле, включив программу повторных радионовостей — целый день он не знал, что же произошло в мире.
Дикторы рассказывали о встречах министров и глав правительств, о севе в далеких южных областях, подчеркивая, что в этом году наплыв добровольцев на полевые работы настолько велик, что постоянные дежурные сельскохозяйственных предприятий обратились к гражданам со специальной просьбой — переключить свою энергию на ирригационные работы в пустынях и полупустынях.
«Что же, — подумал Андрей, — людей понять можно: весной в поле на ветерке поработать до устали — одно удовольствие. Один только запах оттаявшей земли чего стоит!» И он опять стал думать о тех днях, когда и ему придется пустить свой трактор и вдыхать ни с чем не сравнимый запах земли.
— Андрей Николаевич, — сказал Артур Кремнинг. — Вы готовы вступить в беседу?
Андрей очнулся. Прямо перед ним было лицо Кремнинга с тонкими, в меру изогнутыми губами, вполне приличным носом и серыми холодновато-язвительными глазами. Лицо аскета и ученого.
— Здравствуйте, — привстал Андрей. — Я не знаю еще темы нашей беседы.
— Странно… — поморщился Кремнинг. — Я полагал, что вы догадаетесь.
— Моя работа? — не совсем уверенно и, должно быть, потому слегка краснея, спросил Андрей.
— А что же еще? Пока вы бегаете за романтикой, идеи живут и развиваются.
— Тогда… Тогда почти готов.
— Почему почти? — опять поморщился Кремнинг.
— Потому что мои идеи подморожены и еще не оттаяли, — ответил Андрей. Он уже овладел собой и мог позволить себе удовольствие подпустить шпильку: ведь именно Кремнинг окончательно добил его работу.
