— Не-е… Слепец пересыхает, всю почти рыбу вычерпали. Я на Лиственное озеро хожу.
— Удочкой ловишь, переметами?
— Не-е… Руками ловлю… И рыбу под корягами, и раков, что хочется…
Когда я был мальчуганом, в Слепце водились караси величиной со сковороду, а раков не было ни в одном озере… Рассказ мальчугана меня заинтересовал.
— Что же сегодня-то не рыбачишь?
— Донырялся — уши заболели.
Я не удивился, когда узнал, что мальчугана зовут таким же именем, как меня, он даже похож был на меня десяти-одиннадцатилетнего.
— Саня, а во Владимирце ты бывал?
— Бывал, бегали за орехами. Потом в газете читал про Владимирец. Там крепость была, пишут, что скоро будут раскапывать… В Острове целое подземелье откопали, и здесь что-нибудь такое найдут.
Вдруг глаза Сани хитро скосились: — Вы что, новое что-нибудь узнали?
Я отрицательно покачал головой.
— Жаль, я кого только про крепость не спрашивал, никто ничего толком не знает…
Я сказал, что кое-что все-таки знаю…
Владимирец был, казалось, совсем рядом, он звал, манил нас, но пошли мы с Саней все-таки на Слепец. Озерко было видно с холма, лежало оно вблизи деревни, но пошли мы не напрямик, через топкое болото, а кружным путем — через приболотицу, орешник и еловый лес. Первым шел Саня, он ни разу не ошибся, вел меня по известным ему одному приметам.
Когда я был мальчишкой, болото считалось почти непроходимым, к Слепцу пробивались только отчаянные охотники.
Про Слепец ходили всевозможные легенды: говорили, что озерко бездонное, что в непогоду оно гудит, потому что в воду когда-то был опущен колокол.
Лес кончился, открылось болото, и прямо перед собой я увидел торную тропку: к Слепцу ходили все, кто хотел…
Через несколько минут мы были на берегу Слепца. Правда, берегом то, на чем мы стояли, назвать было нельзя — под ногами прогибалась зыбкая подушка из торфа, корневищ и травы.
К кусту была привязана текучая обитая жестяными заплатами комяга. Саня сказал, что комяга общая, мы решительно устроились в ней, положили сети и выплыли на середину озерка.
В детстве Слепец казался мне небольшим озером, теперь же он напоминал заброшенное мочило. Прежде было два зеркала воды, их соединяла короткая протока, но вместо второй половины я увидел заросли камыша, бурую торфяную жижу и зеленые окна — настоящий утиный и гусиный рай.
Неожиданно грохнул выстрел, другой, и над зарослями, над чистым озерком с бешеным свистом пронеслись четыре перепуганные кряквы…
— Браконьеры, — вздохнул мой спутник, — Не поймаешь их тут, вот и балуют…
Мне захотелось посмотреть, кто стреляет, я причалил к берегу, выбрался на сплавину, но не сделал и трех шагов — тотчас увяз… Попробовал проплыть по протоке на комяге, но неповоротливая комяга тотчас чуть не опрокинулась…
— Браконьеры на лыжах, — снова вздохнул мой спутник.
Мы быстро высыпали сети, поставили на место комягу, решили выбраться на скат холма, чтобы все-таки увидеть людей, самочинно открывших осенний охотничий сезон.
Сразу за лесом лежало ячменное поле, по полю медленно двигался грохочущий комбайн. По пожне катался взад-вперед колесный трактор с копнителем, ставил огромные скирды соломы. Мы с Саней забрались на скирду, но и оттуда не увидели браконьера. На огромной бурой равнине болота, словно лиловое бельмо, тускло светилось крохотное озерко.
— Скоро совсем зарастет, — невесело сказал Саня. — В учебнике написано, что болота образуются из озер…
— Много в округе браконьеров? — спросил я у Сани, до боли в глазах вглядываясь в болотный пейзаж.
— Хватает… И свои, и из города наезжают.
Помолчали.
— А в древности браконьеры были?
Я рассказал все, что знал, про браконьеров древней поры — тех, кто взламывал чужие борти, вынимал птиц из чужих перевесищ, поджигал богатые зверем и дичью леса, чтобы потом голыми руками хватать обезумевших от страха животных…
Чаще всего делали это во время набегов всевозможные враги.
Даже нападать они старались тогда, когда люди были заняты работой: в покосную страду, в жатву, в путину…
— А правда, что тогда птиц было столько, что, когда летели стаи, темно, словно от тучи, становилось?
Я не знал, что сказать в ответ новому другу, и, словно зимой со снежной горы, скатился со скирды, зашагал к озерку.
Тихий и росистый наступил наконец вечер.
Шатаясь от усталости, я еле доплелся до деревни, поднялся на сеновал и словно провалился в бездонную темную яму…
Темнота растаяла, я увидел знакомый скат холма, и узкие ржаные полосы. Низко наклоняясь, женщины и девушки жали серпами спелую рожь. Стояла жара, над полем колыхалось марево, но каждая из жниц работала, не разгибая спины.
Только моя сестра с туго обтянутым животом, с темным лицом роженицы жала и вязала снопы, сидя на маленькой скамеечке: наклониться она уже не могла. Работа была в разгаре: на пожне, словно золотые терема, всюду поднимались высоченные стойки…
Я обрадовался: скоро будет молотьба, снопы положат на льняное веретье, начнут без жалости бить цепами. Цеп дадут и мне, на каждый сноп я буду набрасываться, словно на сбитого с коня бронированного ливонца.
