Вот и все, что я хотел вам, так сказать, сообщить.
Засим… (следовала строка японских иероглифов. Мол, вы мне по-басурмански, вот и я вам по-басурмански).
Из письма А., Стругацкого от 6 апреля 1961 г.:
«Дорогие ребятки!
…С вашей рукописью все обстоит нормально. Сдал я ее в художественную редакцию — это прошло, хотя, как правило, они и слышать не хотят о рукописях будущего года. Естественно, однако, что, приняв, они не торопятся. А вы, братцы, не волнуйтесь. Все идет отлично и нормально. И если меня что-нибудь беспокоит в судьбе «Меконга», так это только судьба мекония, который я хочу во что бы то ни стало сохранить в книге.
В Москву, натурально, специально ехать смысла нет. Однако же видеть вас всегда буду рад, а при случае и пенника хватим и поговорим за проблемы…»
В июне того же 61-го Стругацкий прислал нам третью «внутреннюю» рецензию — написал ее весьма влиятельный литературовед в области фантастики Кирилл Андреев. «Увлечение, с каким авторы писали свою книгу, невольно передается ее читателям», — так начиналась эта рецензия, тоже вполне положительная. Ну что ж, теперь нам оставалось только ждать выхода книги в будущем году.
Как-то трудно было расставаться с «Меконгом». Конечно, были и другие дела. У меня в 60-м вышла в Воениздате вторая книжка рассказов о моряках-подводниках «Наш друг Пушкарев», и мне предложили подумать о новой книге. Кроме того, я переводил (с подстрочника) прозу некоторых азербайджанских писателей. Делал это не только для заработка — таково было, так сказать, позиционирование русского писателя в национальной республике (в 1959 году меня приняли в Союз писателей).
Шестидесятые годы…
Знаменитая хрущевская «оттепель», омраченная травлей Пастернака и расстрелом в Новочеркасске. Но — тут и вынос Сталина из Мавзолея. И поразительное, невозможное в прежние годы появление «Одного дня Ивана Денисовича» в «Новом мире». И «За далью — даль» Твардовского, и «Баллада о солдате» Чухрая на киноэкранах. И первые песни Галича, Окуджавы, Высоцкого…
Под напором шестидесятых — времени странного, противоречивого, шумного, словно бы очнувшегося после долгой спячки — отступало великое оледенение сталинской эпохи. Шутка ли сказать — смена эпох…
Одной из характерных черт шестидесятых был всплеск интереса к НФ.
В конце 50-х годов над унылым полем послевоенной советской фантастики, венцом которой представлялся электроуправляемый трактор, вдруг разверзлись космические дали «Туманности Андромеды». Знаменитый роман Ивана Антоновича Ефремова был как бы взвившейся сигнальной ракетой. Смело можно сказать, что все мы, новое поколение писателей-фантастов, вступивших в литературу в 60-е годы, вышли из «Тантры» — ефремовского звездолета.
Этот читательский интерес ощутили и мы с Лукодьяновым. Еще не был издан «Экипаж «Меконга», а слух о нем прошел, и мы получили несколько заявок. В 61-м главы из «Меконга» были напечатаны в московском журнале «Знание — сила» (№ 8), бакинском русскоязычном «Литературном Азербайджане» (№ 8—12), в барнаульской газете «Молодежь Алтая», в красноводской газете «Знамя труда».
Да, расставаться с «Экипажем «Меконга» было трудно. У нас остались «отходы» романа — главным образом бурильные, трубопроводные, милые сердцу Лукодьянова. Как-никак он здорово поработал (и продолжал работать) в бакинском нефтяном царстве. Ему-то и пришла в голову идея о бурении сверхглубокой скважины в Тихоокеанской впадине. Задача — проникнуть в загадочную мантию Земли. А дальше что? Ну, дальше сугубая фантастика: с сорокакилометровой глубины недра выталкивают колонну бурильных труб, поднимается к небу черный столб из непонятного вещества мантии, он неудержимо растет… происходит грандиозная катастрофа: короткое замыкание Земля — ионосфера искажает магнитное поле планеты, генераторы перестают вырабатывать ток…
Не могу сказать, что эта крамольная (с точки зрения физики) идея увлекла меня. В общем-то, при всей своей давней любви к фантастике, я вступил под ее зеленые кущи довольно случайно. Человеческие истории, судьбы людей моего поколения привлекали меня куда больше, чем столб, выдавленный мантией Земли. Но поскольку вступление под вышеупомянутые кущи все же состоялось, была по-своему привлекательной идея соединить научность и художественность, создать этакого литературного кентавра. Позднее я сформулировал это более определенно: научно-фантастическая проблема лишь тогда становится фактом литературы, когда наполнена человеческим содержанием и имеет прямое отношение к современной духовной жизни общества.
Работа над «Черным столбом» шла неровно, да и нервно: в то жаркое бакинское лето тяжело заболела мама, несколько месяцев я был поглощен медицинскими делами. Осенью мамы не стало. В ноябре того же 61-го мы с Лидой приехали в подмосковный Дом творчества Малеевку. Протоптанная в глубоких снегах тропинка уводила в еловый и сосновый бор, и на ней, конечно, были следы невиданных зверей (сиречь зайцев). Морозный воздух бодрил. Мы, измученные трудным летом, перевели дух.
