В пути с пленниками случалось много неприятного и откровенно унизительного. Ровно столько, сколько неприятностей и унижений выпадает на долю прикованного к телеге человека. Поскольку цепи размыкать Альфред запретил строго-настрого, даже нужду на привалах они вынуждены были справлять под повозку. Дипольду было проще, а вот его спутнице… Сам-то пфальцграф, конечно, отводил глаза, когда несчастная девушка, шурша юбками, краснея и плача от стыда, пыталась укрыться под колесом. Но вот оберландцы открыто и с глумливыми ухмылками пялились на Герду. Рук дисциплинированные солдаты Альфреда не распускали, скабрезными остротами вслух не сыпали, однако их красноречивые взгляды говорили больнее, чем руки и слова.
Дипольд в такие моменты вскипал от бешенства, но чего уж там… Именно в такие моменты Герда-Без-Изъяна превращалась в глазах гордого пфальцграфа из непривлекательной спутницы в вовсе противную и отталкивающую. Одним своим присутствием и униженным положением она усугубляла осознание его собственного бессилия. Дипольд Славный видел страдания Герды, понимал, что должен помочь, но помочь ничем не мог, и оттого в первую очередь злился именно на нее. Ибо без дочери Рудольфа все было бы проще и легче. К тому же жутко раздражали нескончаемые слезы и неумолкающие бессмысленные стоны-мычания Герды.
Если бы случилось чудо и оба они вдруг обрели свободу, просить ее руки и сердца Дипольд теперь точно не стал бы. Нет, он, конечно, отомстит – не только за свой позор, но и за надругательства над бедной беззащитной девушкой. И отомстит страшно – и маркграфу отомстит, и его магиеру, и солдафонам, охранявшим повозку, и голему, и всей Оберландмарке! Отомстит, несомненно. При первом же удобном случае. Но местью же и ограничится… А женитьба на Герде – до чего же неразумные то были мысли!
Альфред Оберландский часто менял охрану, особое внимание уделяя тыловым дозорам. Но, похоже, делал это Чернокнижник больше для порядка. Сам он вел себя так, будто вовсе не опасался преследования. Будто знал наверняка, что ни ему, ни его небольшому отряду ничего в пути не угрожает.
Лебиус время от времени отдавал поводья кому-нибудь из слуг маркграфа, а сам впадал в колдовской транс. Что чаротворил – неведомо. Матер просто сидел в повозке неподвижно, укрывшись своим капюшоном, и неразборчиво бормотал под нос. Иногда беглый прагсбуржец отходил в сторону, что-то обсуждал наедине со змеиным графом. Все остальное время Лебиус находился при големе, готовый в любую минуту поднять стального рыцаря. Однако нужды такой не возникало. Погони позади не наблюдалось. Да и впереди никто не решался встать на пути знамени с серебряной змеей Верхней Марки.
Сначала ехали по нидербургскому приграничью – по местам диким, безлюдным. Что неудивительно: селиться у оберландского порубежья желающих не было. Лишь изредка встречались старые полуразрушенные домишки и покосившиеся частоколы оставленных селений да заброшенных малых бургов. И ни дымка, ни человека, ни скотины, ни взлаивающего пса-пустобреха.
К повозке иногда подъезжал Альфред. Ненадолго… Взглянет на пленников. Ухмыльнется нагло из-под поднятого забрала, блеснет начищенным нагрудником со свежей вмятиной и, не вступая в разговоры, повернет коня.
Дипольду и Герде ничего не объясняли. Да и зачем? И так, без всяких объяснений, все ясно. За-лож-ни-ки! Само по себе страшное слово, и вдвойне, втройне страшнее от того, что им предстоит стать заложниками Альфреда Чернокнижника.
Начинал тухнуть мертвец, лежавший в повозке вместе с пленниками и големом. Дипольд заметил: выпитое вино помогало забить неприятный запах. Пфальцграф стал пить больше. А хмельного гейнского с собой оберландцы везли много.
Перевалили границу. Миновали полосу сторожевых укреплений на подступах к горам Оберланда. Дальше дорога пошла вверх. Пологий, почти незаметный вначале подъем становился все круче. По бокам то зеленели густые леса и луга с яркой сочной травой, то вырастали отвесные скалы заросших сосняком ущелий, то обрывались бездонные пропасти. А узкая горная дорога, словно серебряная змея со знамени Чернокнижника, настырно вилась меж ними.
И ползла. Выше. Выше…
Во хмелю – тяжелом, почти уже не прекращающемся – Дипольд запоминал немногое. Как в чудовищном кошмаре. Но кое-что все же осталось в памяти. Как проехали небольшое оберландское селение, лепившееся к скалам и прятавшееся за невысокой, но добротной каменной стеной. Как зияли черными зевами рудники и шахты. Как чадила пышущая жаром и, похоже, никогда не гасимая гигантская, невиданная в Остланде плавильная печь, обложенная толстым слоем кирпича. Как низвергавшийся с немыслимой высоты водопад ворочал неподъемные молоты водяной кузницы, вертел громадные колеса мельниц и приводил в движение уйму прочих незнакомых пфальцграфу больших и малых механизмов, установленных под потоком.
К замку Альфреда прибыли на четвертый день пути. Когда кончилось вино. И ушел хмель. И освежающие потоки чистого горного воздуха продули голову, разорвали пелену винных паров, охладили, привели в порядок вялые, путаные мысли.