Некогда это помещение с высокими потолками и огромными дверьми (вообще-то – целыми воротами, в которые и всадник въедет, не пригибаясь, и повозка вкатит, не оцарапав косяков) с прочным засовом предназначалось для будничных трапез и праздничных пиров. За длинными дубовыми столами смогла бы разместиться не одна сотня едоков. А между столами хватило бы места для целых толп прислуги, шутов, танцоров и собачьей своры из замковой псарни вдобавок. Однако под высокими закопченными сводами трапезной давно уже не пировали. Да и впредь… Теперь, наверное, не всякий смог бы заставить себя вкушать здесь пищу.
Самая большая, самая просторная зала маркграфского замка являлась ныне главной магилабор, магиверкштатт[11] – лабораторией и мастерской, мастерской и лабораторией. Мастераторией Лебиуса – магической, алхимической, механической – она являлась… А заодно – библиотекой, складом и экспериментальным полигоном для непрекращающихся опытов. Подобных уголков по громадному замку маркграфа было разбросано немало, но этот…
Такой мастератории позавидовал бы любой колдун, алхимик, одаренный ремесленник и предприимчивый мануфактурщик. В то же время далеко не каждый магиер, ученый, умелец-механик или мастер-цеховик смог бы определить истинное предназначение всех используемых здесь инструментов, механизмов, субстанций и материалов из уже освоенных им областей. Даже просто рассортировать знакомые и незнакомые предметы и компоненты знающему, но стороннему человеку было бы весьма и весьма затруднительно.
В бывшей трапезной, сделавшейся по просьбе магиера и по воле маркграфа магилабор-залой, все, абсолютно все располагалось вперемешку, в чудовищнейшем беспорядке. А вернее – в том путаном порядке, постичь смысл которого не дано никому, кроме самого Лебиуса Прагсбургского. По сути, все необъятное помещение являлось огромным котлом, в котором смешивались и соединялись в причудливых процессах ингредиенты невиданного зелья из живого и неживого, жидкого и твердого, жаркого и холодного.
Свободного места в некогда просторной зале практически не осталось. Изначально поставленные для трапез тяжелые столы и лавки были дополнены и удлинены другими столами и другими лавками. И подставками – широкими и узкими. И бесчисленными полками, и сундуками, и верстаками, и тумбами, и шкафами, и простыми досками на наспех сбитых деревянных козлах. И громадными ваннами, и массивными чанами…
Между всеми этими непролазными баррикадами путаными изломанными лабиринтами тянулись узкие проходы. В таких коридорах человеку дородному немудрено было застрять, а непосвященному – заблудиться по пути от одной стены залы к другой.
На досках, столешницах, полках и крышках – грязных, во многих местах прожженных, испещренных загадочными письменами и таинственными символами – стопками лежали толстые фолианты в кожаных и медных переплетах, с медными же застежками и замочками, с многочисленными мелко-мелко исписанными закладками. Поверх раскрытых томов громоздились целые завалы из древних – хрупких, ломких, пожелтевших, а то и почерневших от времени и магии – свитков.
Меж книгами, будто башни сказочных карликов, торчали высокие колбы, реторты, причудливая стеклянная, глиняная, медная, железная и деревянная посуда. Что-то кипело, бурлило и искрилось в распахнутых и закрытых жаровеньках и тиглях. Разноцветные жидкости вздымались и опускались в соединенных друг с другом сосудах. Подгоняемые неведомой силой, они перетекали по прозрачным и не очень трубкам из емкости в емкость. А кое-где рядом с кипящей и расплавленной массой непонятного происхождения соседствовали искрящиеся инеем обледенелости. Холод и жар нисколько не мешали друг другу, и, проходя мимо, можно было отчетливо прочувствовать и то и другое.
Бесформенными грудами и смешанными россыпями на столах и под столами валялись разноцветные минералы – гладкие и острогранные. А подле горели оплывшие черные и красные свечи.
Порой встречались зеркала – открытые и занавешенные. Целые и битые. Обычные и особые, магические. Не отражавшие ничего и отражавшие то, чего нет, что не видно человеческому глазу. На чистейших, совсем уж неуместных в царящем вокруг беспорядке скатертях покоились отвратительные на вид и мягкие на ощупь плесневые шары, внутри которых что-то пульсировало и слабо подсвечивало. Покачивались на тонких длинных ножках живые или, по крайней мере, весьма походившие на таковые, поганые грибы – бледно-желтые, зеленоватые и совершенно бесцветные. Чавкал и шевелился сам по себе, словно выращенный не на твердой поверхности столов и каменных плитах, а в болотной трясине, густой высокий мох с красноватым пульсирующим отливом. Целые ковры из мха, свисавшие со столов, стелющиеся по полу. Ковры, на которые отчего-то боязно было ступать и к которым совсем не хотелось притрагиваться.