— Садись, послушай, мне есть что рассказать. А ты, тюремщик, принеси стулья… Стоп, не неси — они тут остались.
Законник и палач заняли два стула, тюремщику пришлось стоять.
— Вот подлецы…
— Чтобы ты успокоился, начну с самого приятного, — сказал Мак заключенному. — Если тело неподвижно, а сердце не бьется, то кровь не течет из ран. Одежда Фарнсворта была залита кровью. Это значит, после смерти тело раскачивалось от движения кареты. Стало быть, его закололи еще в дороге, и ты никак не мог этого сделать.
Кучер выдохнул:
— Спасибо, друг.
Мак откупорил флягу с жабкой:
— На, хлебни.
— Не хочется.
— Да ладно! Ты ж не пил все время заключения.
— Вот и отвык.
— Ну, как знаешь. А я выпью.
Мак поднес флягу к губам, и Пелмон дернулся отобрать.
— Эй, ты чего, жалеешь ханти? Я ж тебя от смерти спас!
— Ну… э… — кучер замялся, поискал слов, и махнул рукой: — Ладно, прости.
Мак приложился к горлышку.
— Ах, хорошо! Медвежья леди, помнится, пивала такой ханти. Она знала толк…
— Ты выяснил, кто убийца? — перебил Пелмон.
— Конечно, о том и рассказ. Слушайте все, это дико интересно! — Мак откашлялся и поправил шейный платок. — Когда я понял, что не ты вонзил нож, то оказался в затруднении. Нож-то вонзен, а кем — непонятно. Фарнсворт сел в карету живым и всю дорогу ехал без остановок. Дверца — под наблюдением Сэмов, и вдобавок очень плохо открывается. Люков в кабине нет. Как, собственно, убийца попал в карету?
Он снова хлебнул из фляги.
— Прежде всего, я рассмотрел версию сговора. Ты и Сэмы — сообщники, вместе порешили священника в дороге, а потом соврали, что не останавливались. Но это лишено смысла. Все вы проиграли от такого сговора: Сэмы лишились работы, а ты попал под суд. Ты не стал бы покрывать их ценою своей жизни.
— Ясен хрен, — согласился кучер.
— Тогда я воспользовался логикой. Хе-хе. Знаю одну прекрасную девицу: страшно умная, но фантазерка, каких мало. Делает вид, будто мыслит логично, а сама как начнет сочинять — любой писака позавидует! Пересеклись мы по висельному делу. Сначала я ее подозревал, а потом…
Кучер перебил:
— Так кто убил хозяина?
— А ты куда-то спешишь?
— На волю хочу!
— Эх, торопыга… Ну, ладно, вернемся. Логика — это не фантазии, а предельная строгость мышления. Если отброшены все версии, кроме одной, то она и есть истина, какою бы странной ни казалась. Отца Фарнсворта убили в дороге. Всю дорогу он был в карете один. Вывод предельно прост: он сам вогнал в себя клинок. Больше некому.
Палач встрепенулся:
— Что ты меня дурачишь? Сам же говорил про зонтик!
— Верно, зонтик — важнейшая улика, я ее не отрицаю. Хе-хе. Вот у моей нынешней девушки нету зонта. Однажды мы с нею попали под дождь — хороший такой ливень. И, доложу я вам…
— Да хватит! — вскричал кучер. — Говори уже ясно, нам не терпится!
— Черт с тобой, не хочешь про девушек — слушай про мертвеца. Он велел запрячь карету, дабы ехать к леди Валери и просить защиты у ее мужа-генерала. Взял с собой охранников, чтоб не попасть в беду по дороге. И главное: шел к карете под зонтом. Твой хозяин боялся промокнуть. Хотел явиться к леди Валери в сухой одежде — а значит, точно собирался доехать живым. Нет, он не планировал самоубийства, садясь в экипаж.
Мак поднял указательный палец:
— Но! В дороге случилось то, что заставило священника покончить с собою.
— Что же?
— Я стал перебирать варианты. Прочел письмо со страшным известием? При нем не найдено писем. Увидел нечто жуткое в окно? Например, опасного врага? Но он и так знал, что враг опасен, потому и нанял охрану. С кем-то поговорил? Так не с кем же, один ехал. Разве только с кучером… Когда-то я сам ездил в таком экипаже, и четко помню: если идет дождь, кучер не слышит ни черта. Гремят подковы и колеса, стучат капли. Надо орать во все горло еще и колотить по стене, лишь тогда кучер заметит.
— Так и есть, — кивнул Пелмон.
— Значит, в дороге не произошло ничего. Но это противоречит логике. События не случаются просто так, раз кинжал вонзился в тело — значит, была причина. Я подумал предельно трезво: что случилось по пути? И понял: одно событие мы все-таки знаем!
Мак торжествующе поднял флягу:
— Отец Фарнсворт выпил из нее! На трупе ее нашли наполовину пустой.
Палач спросил:
— Напился настолько, что зарезал сам себя? Это чушь.
— Конечно, чушь! Даже самый крепкий ханти до такого не доводит. А вот что не чушь: он боялся разных орудий убийства, в том числе — ядов. Изучал их действие, проверял пищу на собаке… Предположим, в дороге, после выпитого ханти, у священника схватило сердце. «Меня отравили!» — подумал он в ужасе. Покричал кучеру, чтоб остановил — но тот не слышит. Высунул руку в форточку, попробовал открыть дверь. Но пальцы сводит судорогой, а засов очень скользок. Что ему оставалось? Только стучать и стучать в стену слабеющей рукой. Но кучер все не слышал, карета мчала под грохот копыт… Тогда бедный Фарнсворт достал стилет, который носил при себе. Да-да, носил, хотя мало кто знал об этом! Он жил в страхе перед убийцами, не мог не обзавестись оружием.
— И заколол себя, чтобы избавиться от мук?
