Обсудив нюансы предстоящей встречи с Аркадией, мы занялись сексом и энергазмировали почти всю ночь, потому что у Аркадии за последние месяцы от более-менее регулярных тренировок навык вырабатывать обильную плевру резко усилился. Она теперь не очень уступала своему аналогу из того, уже далекого многополого мира, о котором я стал понемногу забывать.
Итак, назавтра в назначенное время подъехал государственный «ауди» и покатил меня на «Вершину», на которой, надо сказать, я никогда прежде не бывал.
Ступая по ковровой коридорной дорожке, я все-таки почувствовал волнение – во-первых, для тех, кто по ней не ходил, скажу: мало на земле мест, которые поражают великолепием и величественностью наподобие нашей российской «Вершины». Впрочем, оно и понятно, денег в нее угрохано во все времена – на сотню-другую вашингтонских Белых домов хватит. К тому же не каждый день меня, простого смертного, еще недавно не самого заметного в стране писателя, вызывают в это головокружительно высокое место.
Потом распахнулись двери, и я вошел в просторный кабинет, который тоже поражал величием и великолепием. Хорошо одетый, хорошо подстриженный и причесанный человек поднялся со стула, сделал несколько шагов навстречу, доброжелательно улыбнулся, протянул руку. Его лицо показалось мне знакомым, возможно, я видел его по телевизору (хотя телевизор я включаю крайне редко – я человек, мало обращающий внимание на политику, тем более на политику сиюминутную).
– Здравствуйте, спасибо, что приехали. Вы Иван Гольдин, не правда ли? Очень приятно. Кстати, как вас по отчеству?
– Достаточно просто Иван. Я, видите ли, в офисах никогда прежде не работал и к обращению по отчеству не привык. К тому же у нас, у писателей, оно не в ходу. Старит оно. А мы пытаемся оставаться молодыми как можно дольше, вот и обходимся одними именами до старости. А многие вообще за псевдонимами прячутся. Ведь всегда хорошо разделять реальную жизнь от жизни выдуманной.
Мой собеседник усмехнулся, закивал, соглашаясь.
– Хорошая мысль, надо и мне принять ее на вооружение. Знаете что, давайте, я себе тоже псевдоним придумаю. Чтобы мы были на равных. Прямо сейчас, а вы мне поможете. Ну, скажем… – он задумался на минутку, – как вы считаете, ЧК2 подойдет?
Я пожал плечами:
– Как-то «ЧК» двусмысленно звучит.
– Ах да, я и не подумал, простите. Я просто сократил «Член Команды», вот и получилось. Мы же все здесь «Члены одной Команды», занимающейся одним важным делом. А вы что думаете, какой мне псевдоним взять?
Теперь задумался я.
– А что, если просто Ч2? И легко запомнить, и ассоциаций никаких.
– А что, мне нравится. Чисто, и даже немного загадочно. Мне очень нравится, – повторил он. – Так и зовите меня в дальнейшем, Ч2. Я буду откликаться, мне ведь преждевременно стареть тоже как-то не хочется. – Он коротко усмехнулся, я вслед за ним, показывая, что оценил шутку.
Он указал рукой на кресло, которое стояло тут же, у кофейного столика. Мы присели. Помимо кофейного, столик еще оказался конфетным, вафельным, фруктовым и вареньевым. Потому что был заставлен баночками, вазочками, розетками, чашками и блюдцами.
– Значит, вы отгораживаетесь от мира псевдонимом? – покачал головой Ч2. – Да, читал я ваш… – Он назвал один из моих романов. – Но больше всего мне понравился… – и он назвал еще один.
– Надо же, – удивился я. – У вас на такую ерунду, как мои книги, времени хватает?
– Да что вы, как вы можете, – возмутился он. – Получил огромное удовольствие. Особенно вот эта фраза мне запомнилась. «Мораль – это дистанция между желанием и исполнением этого желания». Как точно подмечено и хорошо сформулировано. Я ее даже жене не раз цитировал.
Я удивленно поднял брови. И оттого, что он действительно запомнил фразу, и оттого, что фраза была про мораль, и оттого, что он жене ее цитировал. Впрочем, я тоже считал, что фраза удачная, я всегда был горд за нее.
– Мне вообще ваш подход к действительности симпатичен, – продолжил Ч2. – Вы жизнь под другим углом рассматриваете, непривычным немного. И оставляете нас, читателей, как бы на грани реальности и нереальности. Как будто «так», в принципе, может случиться, но обычно не случается. Я бы еще что-нибудь из вашего почитал, но вы, увы, не так много пишете.
– Не конвейер же, – пожал я плечами. – Я же не уголь на-гора выдаю. Тут товар штучный, вымученный.
– И то правда, – закивал Ч2. – Писательский труд тяжелый, изматывающий. Я знаю. Даже если Пушкина взять. Ведь по откликам современников, легкий человек был, с легким искрящимся талантом. Веселый, позитивный. А тоже из депрессий не вылезал. Особенно в зрелые года. Я читал письма его жены к родственникам, в них она его психическое состояние очень подробно описывает. Точная клиника депрессии. Писать не мог, злой, раздражительный, целыми днями на диване лежал, из дома не выходил. Она жалуется, что к нему даже подойти боязно было… И это искрометный весельчак Пушкин!!! Что тогда про других говорить.
Он помолчал, я не перебивал, слушал, тема мне и самому была интересна.
