Врач слушал меня внимательно. Даже его разочарование мне нравилось: значит, он все-таки поверил в мою нормальность!
Вообще все складывалось в мою пользу. Я давно уже молчал о своем открытии и связанных с ним событиях и уходил от расспросов. Все это, конечно, фиксировалось, и не исключено, что врачи ждали только моего признания.
— Кроме того, — продолжал я, разглядывая чашку на столе, — я потерял своих близких, и Реджи — единственный человек, который у меня остался…
Знал бы он про Лиз! Вот она действительно осталась для меня — моя маленькая страдающая девчонка, влипнувшая в эту проклятую историю с Длинным. Я должен выйти отсюда. Я нужен ей.
— Я решил выйти отсюда, — закончил я свой монолог, — и вновь начать свою жизнь. Мне многое нужно сделать…
Последние слова были искренними — мне действительно предстояло многое. Справлюсь ли я с этими проблемами теперь, столько лет пробыв вдали от нормальной человеческой жизни? Не знаю… Но я должен, обязан справиться. Кроме меня — некому. Не буду же я взвешивать такую тяжесть на бедную Элизабет!
Врач приподнял очки, посмотрел на меня без них, затем через них. На его лице отразилась громадная умственная работа — он соображал, что делать со мной: отпустить сразу или задержать на некоторое время. Скорее всего, он решит отпустить меня пораньше в надежде на то, что новый больной, пришедший на мое место, окажется более интересным субъектом.
Доктор достал ручку, порылся в документах и принялся что-то писать. Я замер, дожидаясь оглашения приговора.
Ну и переволновался я за эти несколько минут, пока доктор водил ручкой по бумаге и хмурился! Вся моя жизнь — и не только моя, надо полагать, — зависела сейчас от его решения. А он даже не подозревал, какой важной персоной был в этот момент.
Он молчал недолго, но мне этого хватило, чтобы порядком известись.
Наконец он пришел к какому-то решению.
Я напрягся.
— Последние семь лет были для тебя довольно трудным временем, — заговорил он наконец. (С математикой у него всегда было плохо. Я пробыл тут восемь лет. Восемь! Вполне достаточно, чтобы свести с ума здорового человека.) — Но я верю, что теперь ты будешь чувствовать себя лучше, Майк. — Он сделал паузу и придал своему лицу поучительное выражение. — И помни: все, что было, — было только в твоем воображении!
Хотел бы я, чтобы дело обстояло именно так!
Я не нашел Лиз. Я попросту не знал, где находится ее дом, а когда нашел — оказалось, что она выехала. Никто не знал, куда именно, зато знали причину. Мой сон не был только сном: Элизабет уехала на похороны дедушки. Это говорило о многом…
До этого я чувствовал себя почти счастливым — я был на свободе! Нужно просидеть восемь лет взаперти, чтобы понять полноту значения этого слова.
Свобода!
В моем кармане лежал «лист освобождения», все двери были открыты передо мной, и я мог идти, куда захочу.
Я мог многое — если бы я прошелся на руках по улице, никто не стал бы надевать на меня смирительную рубашку. Я был свободен, как ветер, — и даже еще свободнее. Я был пьян от радости.
Но вот Лиз не оказалось на месте — и все краски дня поблекли. Уж не знаю, откуда я позаимствовал это выражение, но суть моего состояния оно отражало точно.
Я был одинок. Идти к Реджи мне почему-то не хотелось, хотя он наверняка и ждал меня: главврач не мог не позвонить моему «опекуну». Мне не хотелось идти к Реджи и потому, что у него теперь была семья. Мне просто странно было представлять его женатым человеком.
Морнингсайд — изменившийся, но вместе с тем и неизменный, окружал меня. Я ходил по его улицам, узнавал их, не узнавал — и город казался мне чем-то далеким, нереальным… Как он мог так перемениться за эти годы? Или это изменился я?
Я пришел домой — наш дом оказался продан.
Прошлое отвергало меня, выставляя из своего уюта и неуюта пинком под зад.
Но было и еще кое-что, насторожившее меня: людей на улицах было на удивление мало, намного меньше, чем восемь лет назад. Почти исчезли старики, но и молодых было немного. Бары пустовали. Иногда у меня складывалось впечатление, что я брожу по пустыне. Затем я увидел несколько домов с заколоченными дверями. На других белели таблички: «На продажу».
С городом что-то творилось, и будь я проклят, если не Длинный был тому причиной!
