Но это письмо он уже однажды получал. Еще до того, как разорвать конверт, он точно знал, что там написано. Потому что этот тетрадный листок в клеточку он потом долгие годы хранил в книжке. В какой книжке? Да, точно, в "Приключениях Тома Сойера и Гекельберри Финна" Марка Твена. Егор посмотрел на книжную полку, книга стояла на своем месте. Он подошел, полистал, конечно, никакого письма в ней не было. Потому что оно сейчас лежало на диване, только что вынутое из конверта. Может, это был какой-то сон, и он видел это письмо во сне? Или все же он болен?
Поскольку подобные "воспоминания" случались с ним уже не первый раз, то Егор еще месяца три назад посетил читальный зал библиотеки и попытался найти хоть что-то об этом феномене. Результат его поисков был не очень ободряющим: он мог оказаться сумасшедшим. То, что сумасшедшие никогда не считают себя сумасшедшими, как он уже знал из проштудированных им некоторых статей по психиатрии, неправда. Большинство психически больных людей прекрасно понимают, что они больны. И он тоже, поскольку вот эти его воспоминания могли быть признаком парамнезии – нарушения и расстройства памяти, которое выражается в ложных воспоминаниях. Это может быть смешение прошлого и настоящего, или смешение реальных и вымышленных событий. Если у него парамнезия, то, скорее всего, это ее разновидность под названием "фантазм". При подобном нарушении памяти, события, которые придумал или вообразил человек, кажутся ему произошедшими на самом деле. Он часто думал об этом, и даже была мысль записаться на прием к психиатру. Но психиатров он боялся, боялся попасть в дурку и уже не выйти оттуда. Или получить такой диагноз, с которым потом вообще никуда не возьмут.
Однако, что интересно, даже не в среде официальной психиатрии, а, скорее, среди физиков, конечно, не советских, существует некая теория, которая официальной советской наукой не признана. Да и в несоветской науке, честно говоря, этой теории придерживается абсолютное меньшинство физиков. Так вот эта теория предполагает, что подобные "ложные воспоминания" могут быть не следствием психического заболевания, по крайней мере, в ряде случаев, а служить доказательством существования параллельных вселенных или параллельных миров – называйте, как хотите. Никаких доказательств, что это так, понятно, не существует.
Но он так же знал, что фантазм или, шире – парамнезия, это всегда признак более существенной болезни, чаще всего – шизофрении. А он уже достаточно долго наблюдает за собой, и не видит никаких других признаков психического заболевания. Что, конечно, вовсе не значит, что: а) их нет и б) что они не появятся в скором времени. Теория параллельных миров ему, конечно, нравилась больше, чем шизофрения. Но мало ли что кому нравится!
Он вспомнил слова Альберта Эйнштейна о том, что всё в мире – это энергия, которая лежит в основе всего. Говорят, будто Эйнштейн уверял, что если тебе удастся настроиться на частоту той реальности, которую ты хочешь для себя, то ты и получишь именно то, на что настроился. И это не психология и не философия. Это – физика, хотя даже не теоретическая физика, а лишь предположение гения. Однако с предположениями гениев следует обращаться аккуратно.
Хуже всего то, что он "вспомнил" завтрашнюю встречу с Ольгой. Он вспомнил аллею возле стадиона, обсаженную тополями и залитую утренним июньским солнцем. Вспомнил, можно сказать, что даже увидел – очень ярко и четко, как они пойдут навстречу друг другу по этой аллее, и озорное солнце за спиной Ольги будет просвечивать ее легкое платье насквозь. Она будет такой красивой завтрашним утром! И она скажет ему:
– Егор, не хотелось это делать письмом. Это было бы нечестно.
– Что делать? – глупо спросит он.
– Пожалуйста, не пиши мне больше и не ищи встречи, между нами всё кончено.
Она еще немного постоит, с интересом и напрасным ожиданием чуда глядя на онемевшего Егора, и, не дождавшись ответа, добавит:
– Извини и… прощай.
Развернётся на каблучках и уйдёт. А он останется со своей первой любовью в разорванном сердце на всю последующую жизнь. Он так никогда ее и не разлюбит – эту девочку в солнечном ореоле, идущую, будто даже летящую навстречу ему по тополиной аллее. Девочку, весь вид которой олицетворял его личное счастье, и которая это счастье у него забрала. И останется у него лишь шрам на сердце, который не увидеть ни на рентгеновском снимке, ни, если даже разрезать ему грудь и посмотреть на сердце вблизи. Потому что шрам этот не материальный, но от этого совсем не менее болезненный. Он напишет в ее честь кучу стихов, большинство из которых, конечно, не стоят никакого внимания, поскольку это плохие стихи. Но ему надо будет как-то высказаться, выреветься, выкричаться. Хотя бы на бумаге. Она будет сниться ему в тысячах снов и приходить в многочисленных мечтах еще многие, многие годы.
