Вернувшись домой, завариваю крепкий черный кофе. Вывешиваю в ванной, на сквозняк, все что с себя стащил — свидетели преступления против здоровья.
Забегал по квартире — что еще может меня выдать?
Я при деле. Я в своей тарелке. Я занят. Осталось четыре часа. Что ж, я придумаю себе что-нибудь еще для беспокойства. Что мне преподнесет врач, к примеру. А это уже страх. Это — отдельная история. Другое переживание. И я опять при деле.
Я — певец негативной эмоции. Я — комок ужаса перед жизнью. Я прошел огни и воды психического кошмара.
Каждый новый человек в моей жизни для меня — потрясение. Я буду стараться болтать с ним возбужденную чепуху, скрывая полную растерянность (что же мне с ним делать?). И, иссякнув на первом заряде паники, я замолкаю, и надолго, пока не приходит медленное привыкание. Тогда я начинаю говорить с ним о себе. Палочка-выручалочка. Мой любимый топик, поскольку вся моя жизнь была зацикленностью на себе, и я не научился говорить о том-о сем-об этом, хотя знаю я необъятно много. Еще мне хорошо удается покритиковать знакомых.
Свое секретное знание вселенной я держу при себе, чтобы меня не приняли за сумасшедшего.
Если бы Христос не разговаривал метафорами, его бы посадили в сумасшедший дом.
Негативное переживание создает толчок в моей системе. Толчок высказать себя на бумаге, на энергии вдруг появившейся идеи. Заряд энергии держит меня недолго, я быстро иссякаю (не без помощи моего Фантома), и наступает безрадостное и бесцветное время до следующего толчка.
Она сидела на своей скамейке, скорбно повиснув плечами над вспухшим животиком. Исчезнувший Пират будет отцом.
Я принимаю на себя ее боль. И меня обволакивает ее отчаянием. Господи, как ей помочь?
И я принимаю решение. Спуститься вниз и сесть рядом на скамейку. Один Бог знает сколько решимости мне на это понадобится. Но я иду. На дрожащих коленях.
Я сажусь на скамейку и ставлю между нами пакет яблок: «Это вам», говорю я. И с удивлением слышу свой голос. Он не мой.
Она подымает на меня взгляд, как будто вырисовывается из какого-то ей одного ведомого другого мира, и не понимает.
Заикаясь, говорю: «Вам нужны витамины».
Теперь она включилась в мое присутствие. Осознала мое явление. И сказала тихо: «Пожалуйста, уйдите. Сейчас придет мой муж».
Боже мой, как она верит. Чертов Пират. Если бы я мог его задушить. Перебить ему вторую ногу.
Я сказал: «Я живу на пятом этаже. Вон в том окне. Если я вам понадоблюсь, подайте мне знак».
Она не ответила словами, только сделала слабый жест рукой: «Уйдите, мол».
Начать с моего дня рождения.
Я пропустил идею. Решил — важнее немедленно сделать что-то по хозяйству, а идея подождет пока я ее запишу.
Идеи надо хватать и развивать сразу. Это — жемчужное зерно в куче навоза. Но оно обладает свойством растворяться если его не использовать немедленно в своем медленно развивающемся сюжете.
Я люблю только мою маленькую девочку, Бога и свое проклятое одиночество. Потому что именно в нем я — индивидуум.
Вспомнил! Не original idea, а хотя бы отражение ее в моей памяти.
Вся жизнь — ожидание чуда. А чудо совершается по грамму в день. И приходит осознанием внезапно, уже совершившись.
В пощечине отца есть что-то фатальное. Как публичное оскорбление с памятью на всю жизнь. Как на всю жизнь отречение от покоя.
Достойно пациента психиатрической клиники вызывать в себе боль. Я хуже чем мазахист, я — самоубийца. Мое самоубийство течет медленно как мой день, и состоит из негативных эмоций о себе самом, добровольному возврату к боли душевной, фантазий о том, как не ненавидит меня мир, и о тех, кого ненавижу я, наращивание страха жить и страха умирать.
Ожидание финального удара судьбы, которого я не перенесу с честью, а буду валяться в ногах у Фортуны, вымаливая легкой кончины.
Вот чем я постоянно занимаюсь, прожигая жизнь на особом костре самоистязания, душевной боли, в который я постоянно подбрасываю топливо.
Моя девочка убежала от Пирата в слезах. Я это предвидел. Я давно рисовал себе эту картинку. И вот, свершилось. Опустела скамейка, и долгих несколько дней там никого не было. Иногда ковылял через двор Пират, по делам, ни на кого не глядя. И совсем не было моей девочки. Ухайдокал, гад. Ненавижу. Что-то не слыхать свадебных колоколов. Хорошо бы, чтобы не раздались похоронные. Что она там может натворить с собой. Одна осталась с вырисовывающимся ребенком, при полном дворе осуждающих.
