Это офицерская повесть. Два друга лейтенанта после училища попадают служить в одну часть. Они молоды и задорны, впереди всё самое лучшее. Конечно, их накрывает любовь. Место действия – Группа Советских войск в Германии. Время – вторая половина 80-х.
Офицерская общага стояла на окраине гарнизонного городка и представляла собой длинный одноэтажный барак. Впрочем, имелся большой жирный плюс: всегда можно было уйти через окно во время внезапных проверок замполита полка майора Дубинина по кличке Квазимодо. Кличка сполна кричала сама за себя, но к чести замполита, он на «погоняло» не реагировал, говорил, что у него такое выражение лица. Проверки были обязаны выявить пьянство среди холостого состава офицеров и прапорщиков. На дворе стояли восьмидесятые, славная эпоха развитого социализма, рвущаяся к цели под злободневным девизом «Трезвость – норма жизни». Сухой закон коснулся и вооружённых сил, где без бутылки решить маломальскую проблему было очень трудно. Но закон был поставлен в первый ряд государством, поэтому Квазимодо с особой любовью снимал стружку с провинившихся офицеров. Правда, и с него снимал политотдел дивизии за слабое проведение политики партии. С политотдела шкуру сдирало политуправление армии. Политуправлению выедало мозг главное политическое управление вооружённых сил, так называемый ГлавПУР. Выше находились только небожители: ЦК партии и Политбюро.
Однажды проверки прекратились. В одной из комнат общежития, где никто не жил, Квазимодо получил в челюсть во время облавы. Лейтенант Паша Целяк, услышав шум проверки, выключил свет и, дождавшись вероломного вторжения на территорию комнаты, врезал левой. Пока замполит чертыхался, вся компания ушла через окно. Аборигенов общежития потом ещё долго трясло начальство, но Пашку никто не выдал. Все считали, что Квазимодо получил по заслугам. Повального пьянства в общаге не было: каждый день – служба. А день рождения отметить с друзьями считалось (да, и считается до сих пор) святым делом.
Гарнизонный городок полка города N в ГСВГ, Группе Советских Войск в Германии, был однотипен и похож на все другие городки. Штаб, столовая, строевой плац, медсанчасть со стороны представлялись центральным ядром. К нему жались казармы, баня, спортивная площадка с неизменной полосой препятствий, клуб. Дальний кордон, жемчужиной которого была офицерская общага, являлся смесью караулки, технического парка и многоквартирных домов для личного состава, обременённого семьями, проще для «женатиков». Ну, и уже за территорией городка был свинарник, стрельбище, лесопилка. Выход в город для офицеров и сверхсрочников был свободный. Нормальные люди выходили через КПП, контрольно-пропускной пункт. Ненормальные – через многочисленные, в человеческий рост, отверстия, которых хватало по всему периметру забора, взявшего военный городок в кольцо. Ненормальных было больше. Обычный отечественный парадокс: немец идёт, где положено – русский, где короче.
Город N был такой же, как многие немецкие городки Передней Померании районного масштаба: ратуша, брусчатка, чистота, которую поначалу было неудобно топтать, узенькие улочки, многочисленные пивнушки – «гаштеты». Эту несложную последовательность достопримечательностей можно привязать к любому мелкому городу ГДР. Даже крупные деревни подходили по описанию. «Гаштеты» у русских пользовались особой любовью в силу особого усердия к закускам и пиву. Пиво всегда было хорошее, а после нашего «жигулёвского» казалось амброзией, напитком богов. После первой пробы самый отъявленный трезвенник бежал записываться в негласный клуб любителей пива.
С Пашей Целяком мы учились вместе в артиллерийском училище приморского города-героя. Он грыз гранит науки и познавал армейскую службу в первом взводе, я – в третьем. Друзьями мы тогда не были, но друг друга знали. Впрочем, нас знали все, и наше сочетание фамилий послужило поводом к массе скабрезных шуток. Тот, кто четыре года постоянно проходил вечернюю поверку, даже через много лет будет помнить фамилии сослуживцев. Лица вытирает память: имена – никогда.
– Петров?
– Я!
– Васюков?
– Я!
– Мироненко?
– Я! – и так по списку.
Для нас с Пашкой устав с лёгкой руки старшины чуть изменили. Нашими фамилиями поверку всегда заканчивали, видимо, для особой сладости сна. Таков армейский юмор.
– Целяк?
– Я!
– Ломакин?
– Я! – все ржали, точно жеребцы, зовущие кобылиц.
За четыре года вечерних поверок наши фамилии превратились в одну, двойную.
– А где Целяк-Ломакин? – так спрашивали даже дежурные офицеры.
– Целяк – в увольнении, Ломакин – в наряде по кухне…
Со временем даже уточнения стали не нужны. Мы оказались однофамильцами, родственниками, сиамскими близнецами. Когда говорили, что Целяк-Ломакин получил благодарность за отличную стрельбу, то подразумевали, например, Павла. Или:
– Целяк-Ломакин завалил экзамен по марксистко-ленинской философии.
