Распорядок дня офицерского состава примерно одинаков. Подъём в семь ноль-ноль, потому что с восьми до девяти завтрак. Если ты дежурный офицер, то приходишь к шести на подъём подразделения и вместо старшины проводишь физзарядку. Мы с Павлом были достаточно спортивные молодые лейтенанты, которые ещё не растеряли здоровье по кабакам, поэтому главной составляющей зарядки у нас был бег, долгий и упорный, на дистанцию пять-шесть километров. Мы в отличие от старших офицеров бегали вместе с солдатами: один впереди колонны делал зачин, второй был замыкающим, подгонял отстающих. Кроссы и марш-броски в армии любят мало, но они главные элементы манёвра и в бою побеждает тот, кто быстрее. Бойцы, конечно, ныли и задыхались, но не сачковали: они видели личный пример, а этого порою достаточно.
Принцип «делай как я» никто не отменял, и так из дня в день, из года в год. Оглянуться не успеешь, а голова уже седая и с залысиной, и откуда появилось это пузо. Вроде ещё вчера влезал в свои любимые джинсы, а сегодня с трудом. Вот загадка: когда ты успел так отожраться? Ещё перестаёшь удивляться и забываешь, когда последний раз радовался, потому что разучился. Кто в армии служил, то в цирке не смеётся. Шутки твои давно избиты и не смешны даже самому себе, лишь приобретённый с годами цинизм помогает как-то обходить подводные камни, держаться на плаву и всё-таки просыпаться, но смена декораций уже не очаровывает, ты в один прекрасный момент понимаешь, что стал не старше, а старее – и лучше не будет. Друзья, с которыми ты был «не разлей вода», куда-то подевались: кто-то остался в прошлом навсегда, а большинство поглотила бездна будущего времени, и ты в этой бездне давно. Но сейчас не об этом.
Это случилось весной, и не потому, что именно это должно происходить именно в это время года. У многих к весне слишком завышенные ожидания, проецируемые затем в не менее завышенные требования. Просто в этот цветущий период прапорщика Гаспаряна отправили в служебную командировку на две недели в Пархим принимать новобранцев, на армейском сленге «отослали на пересылку», а Армине попросила меня в конце рабочего дня помочь в библиотеке с переноской книг. Конечно, я не отказался, а её просьбу расценил как руководство к действию, и когда в узком проходе между книжными стеллажами моя рука как бы случайно оказалась на её талии, Армине не отстранилась, а подалась ко мне, точно цветок к свету, и моя не приземлённая душа понеслась в рай.
– Я уже думала – это никогда не случится. Ты такой ещё глупый! Разве ты не видел, как я на тебя смотрю? Я и на работу лечу, как на крыльях, чтобы несколько раз в месяц увидеть твою заумную персону! Рассуждаешь о всяких вечных вопросах и всё ещё готов изменить мир. Какой ты всё-таки дурачок, Ломакин! Твой мир – это я! Ерунда, когда говорят, что мужчина и женщина с разных планет. Мы с тобой с одной, самой далёкой, и она должна принадлежать только нам.
Армине шептала мне всякие глупости, а я, ошалевший от нахлынувших чувств, пил её губы и не мог утолить жажду. Ничего нежнее и пьянее этих губ я не пил ни до, ни после. Это было, как в кино, как в самом любовном, но не бульварном романе. Это была сказка, главным режиссёром которой был Бог. Ночью я пришёл в её дом, потому что знал, что будет продолжение счастья. При этом, чтобы избежать лишних пересудов женской гарнизонной половины, я прокрался, используя все свои знания армейской разведки. Да, и дождь был мне на руку.
Вообще, когда идёт дождь, люди становятся ближе друг к другу, потому что укрываются под одной крышей или одним зонтом. Мы были укрыты крышей её служебной квартиры и лежали в одной постели. Молчание не было тягучим, скорее желанным. Капли дождя выбивали свою незатейливую мелодию, которая впоследствии стала хитом моей жизни.
– Мне было чудо как хорошо, – голос Армине гармонично вплетался в дождливую рапсодию. Мне почему-то вспомнились очередные перлы майора Перчика: «Главное в женщине не красота и не прикид, а голос: он должен быть приятным. Конечно, желательно, чтобы баба была симпотной, но через год или два тебе будет наплевать на её наведённую красоту, а вот на голос нет. Представь, придёшь ты со службы усталый, как гончий пёс, голова гудит и ничего не соображает. Голова, правда, и с утра может ничего не соображать. А на тебя целый ушат криков и претензий. Когда голос приятный, ты можешь на всё махнуть рукой, типа «разберёмся, любимая, завтра». А когда противный? У тебя в душе и так насрано, а она тут как тут со своим противным голоском по ушам, как ржавой пилой. Вешайся! А лучше стреляйся! По всем параметрам голос в женщине – главное».
– Чудо как хорошо, – Армине перешла на рефрен. По оценочной шкале Перчика голос её тянул на пятёрку: родниковый, обволакивающий, сексуальный. Такой хочется слушать и слушать. Ещё его хочется носить с собой, как документы, с которыми ты по уставу обязан не расставаться.
