Эти четырнадцать месяцев были настоящим кошмаром. Зимой снег, ледяные дожди, печка-буржуйка и выданная правительством шинель. Весной — неожиданные тропические ливни, потопы, когда голая территория лагеря превращается в одну большую и густую лужу. Грязь в таком количестве налипает на обувь, что мы становимся такими же высокими, как белые. Это наш местный юмор.
Что же произошло со мной! И самое ужасное то, что я успела привыкнуть к этой жизни. Я никогда не вставала с петухами, но сейчас я стараюсь проснуться так, чтобы успеть первой в душ — горячей воды на всех не хватает. После этого колокол созывает нас на завтрак. Потом обед и ужин.
Некоторые здесь достают меня своими восторгами по поводу красоты здешней природы — силуэты кактусов на фоне сумеречного неба, цветы после ливней, сияющие отблески песков, и звезды, видите ли, хорошо наблюдать, когда их не затеняют огни большого города. Чушь это все! Я понимаю, что они стремятся найти хоть что-то положительное в этой дыре, но меня им не переубедить. Я всему предпочту бокал шампанского и огни сцены, которых меня лишили.
Хорошо хоть кино у нас есть. Показывают старье, но это все равно лучше, чем ничего. И танцы. Правда, иногда пятеро девушек оказываются на них в совершенно одинаковых платьях, заказанных через почтовый каталог. И есть развлекательные представления. Помнишь Горо Судзуки? Он здесь, и он все еще выступает комиком. Ты спросишь, какая песня наиболее популярна в нашем лагере? Я отвечу: „Не запирай меня за забором“.
Да, я должна продолжать улыбаться и смеяться!
Честно тебе скажу, не знаю, что бы я делала, если бы ты мне тогда не написала. Ты была единственной, Элен. Это по-прежнему не дает мне покоя. Ни Грейс, ни Чарли, ни кто-то из „пони“, ни парни из оркестра, ни поклонники, у которых раньше слюни текли при моем появлении, — никто не прислал мне ни слова. Только ты.
Мне наконец-то позволили написать заявление на освобождение отсюда. Комитет по военным перемещениям выпускает из подобных лагерей по тысяче человек каждую неделю. Все, что мне нужно, — это найти на воле работу и спонсора. Кого-то из девочек отправили в Мэн и Вермонт, но я не хочу работать какой-нибудь секретаршей, особенно где-нибудь на краю света. Я написала всем авторам статей обо мне в „Лайф“, „Вэрайети“ и „Голливудском репортере“, как, впрочем, и многим другим. Я слала письма крупным держателям ночного развлекательного бизнеса вроде Эдда Салливана, Ли Мортимера и Уолтера Уинчела. Многие из них ответили, что не могут или не хотят мне помочь. Но я не теряю надежды.
Искренне твоя
Руби.
Р. S. Спасибо за наличные. Я куплю на них шампунь и кондиционер. Всяко будет лучше соды, разведенной в воде, которую я использую, чтобы вымыть волосы. Я стараюсь не унывать, но, святые угодники!»
«Сан-Франциско, 10 июня 1944 года
Дорогая Руби!
Мне сегодня тоскливо. Я всю ночь не спала — у Томми была температура. А еще я так волнуюсь за Эдди! Ты видела в газетах фото высадки в Нормандии? Как наши ребята пробиваются по воде к берегу. Как же эти снимки меня напугали! Они напомнили мне то, что случилось на рисовом поле. Я смотрю на эти фотографии, и мне кажется, что я слышу приближение смерти. А вода… я так хорошо помню, каково это, когда тебе холодно и страшно. И этот плеск, и свекор, лежащей в воде вниз лицом… Стоит мне представить себе Эдди в подобных условиях…
А сегодня утром в газетах были фотографии раненых солдат. У некоторых все головы замотаны бинтами, только для носов и ртов оставлены маленькие щелки. А вдруг один из них — Эдди?
Прости за нытье,
Элен».
«Поезд до Денвера, 17 июня 1944 года
Дорогая Элен, здравствуй!
Я сижу в мягком вагоне поезда, двигающегося в Денвер, вокруг солдаты. Они играют в карты, пьют пиво и всячески мешают писать письмо. За окном — мокрый солончак, даже не о чем написать. Говорят, что, как только дорога пойдет в гору, откроются очень красивые виды.
Помнишь, Эдди рассказывал, что актеры — прирожденные бродяги и что, как только ты попадаешь в шоу-бизнес, сразу начинаешь кочевать по всей стране, только бы получить работу? Вот теперь это про меня!
Я начала выступать в отеле „Мейпс“ в Рено. Потом поехала в „Эль-Ранчо“ в Лас-Вегасе, потом в „Ранчо“ в Сиэтле, где успех был огромен! А потом танцевала в клубе „Кловер“ в Портленде. Так что мне удается посмотреть Америку.
Везде, где бы мы ни были, люди горячо поддерживают войну. Собираются с духом и делают все, что от них зависит, для приближения победы. Я тоже вношу свой вклад. После тяжелого выступления я готова быка съесть, но мне удается держать вес не больше сотни фунтов, потому что у меня сложный номер и приходится много путешествовать.
Вот недавно, когда во время интервью меня спросили о фигуре, я сказала, что ем, как птичка. Ну да, как птичка, которая может съесть двух котов.
Другому репортеру я объяснила, что танец — тяжелый труд, но все равно это лучше, чем работа в прачечной. Помнишь, как часто Чарли шутил на эту тему? Ну что же, я с ним полностью согласна.
