— Печку растапливали, — предположил Юрка, завинчивая крышку, — дрова сырые небось… Или печку русскую топить не умели… А может, еще для чего нужно…
Юрка заглянул в баню. Судя по всему, фрицам она была не нужна и никак ими не использовалась. В пристройке к предбаннику обнаружился колодец, на обледенелом срубе которого стояло жестяное ведро. Колодец немцы, видимо, использовали.
— Глубокий, метров пять будет, — сказал Юрка, заглядывая в холодную пасть колодца.
Войдя в предбанник, они ощутили уютный веничный, не выветрившийся с довоенных времен запах. Следы грязных эсэсовских сапог, хорошо знакомые Юрке, виднелись на полу предбанника и самой бани. Их было немного, а грязь на них была старая, земляная. Должно быть, в баню немцы не заглядывали с осени. Это же подтверждала паутина и пыль на полу, на печи, на отброшенной в угол крышке котла, на деревянном корыте и шайках, на гладко струганной лавке.
— Если печка тянет, — заметил Юрка, — можно и попариться! Зойка уж наверняка обрадуется! Она гигиену любит… Дай Бог, чтоб тут машинки не нашлось для стрижки, а то всех обкорнает…
— Я бы попарилась… — мечтательно произнесла Дуська, присаживаясь на банную лавку и откидываясь к темно-желтой бревенчатой стене из стесанных на три канта сосновых бревен.
— Му-у-у! — напомнила из-за стены корова.
— Это что, молоко, что ли? — спросил Юрка.
— Не видел? — усмехнулась Дуська. — В сарае стоит!
— Ну?! — Юрка вскочил. — Сейчас парного молочка сообразим!
Юрка зашел в сараюшку, отвязал корову и вывел во двор, поглаживая по шее и придерживая за рога.
— Хорошая, хорошая, — приговаривал он ласково и, отыскав в кармане надломанную немецкую галету, сунул ее в теплый коровий рот. Завоевав доверие коровы, Юрка привязал ее за рога к остаткам забора между сараем и баней, ополоснул вымя и ловко, как заправская доярка, взялся за коровьи титьки. Молоко зазвенело в чистенький, с клювиком подойник, который Дуська обнаружила в избе, пока Юрка привязывал корову.
— Хоть молзавод открывай! — восторженно бормотал Юрка, нежно поглаживая розоватое, пульсирующее коровье вымя. — Ну еще, хорошая… Ну еще, Ноченька!
— Чего ты ее, как бабу, уговариваешь?! — усмехнулась Дуська. — Я так и ревновать тебя стану!
— А она и есть вроде бабы, — сказал Юрка, хотя фраза эта принадлежала не ему, а покойной тетке Марфе. — Приголубишь — даст, не приголубишь, будешь рвать или тискать, больно делать — лягнет, а молока не получишь…
— Ишь ты! — съехидничала Дуська. — Значит, ты и по бабам, и по коровам спец!
— Кой-чего понимаю! — подмигнул ей Юрка, и Дуська громко бесстыдно хохотнула. Корову Юрка загнал обратно в сарай, а десятилитровый подойник, заполненный почти до краев, Дуська понесла в избу.
— Так, — сказал Юрка, по-хозяйски оглядывая помещение, — жить можно! Перво-наперво растопим печку!
— А молоко? — спросила Дуська, ставя подойник на пол.
— Его вскипятить надо, — сказал Юрка. — Скиснуть оно не скиснет, но холодное парное Клавке и немке нельзя — простыть могут…
Юрка настрогал финкой лучинок, принес охапку дров, а Дуська в это время выставляла из печи чугуны и сковородки, выгребала на заслонку кочергой пепел и горелые головешки. Не прошло и десяти минут, как печь разгорелась, пламя стало нежно лизать сводчатый под, греть кирпичи и лежанку.
— Во печь! — вскричал Юрка. — Не дымит, греется быстро… Мастер клал, точно!
Дуська тоже, пока суд да дело, не теряла даром времени. Она принесла ведро воды из колодца и налила в чугунок, самый большой, ведерный. Взяв его на ухват, она ловко поставила в печь. В остальные чугунки она разлила молоко из подойника и тоже отправила их в печку. В печь полетел портрет унылого Гитлера, «Feind hört mit»… Затем Дуська решительно шагнула к немецким койкам.
— Раскидывай! — велела она Юрке.
— Зачем? — Юрка не понял. — Одеяла, может, сгодятся…
— Все сгодится, только пропарить надо. Сейчас стащим все это в предбанник, в баню воды наносим, прокипятим капитально, чтобы всех фашистских вшей передушить…
— Ты прямо как Зоя… — усмехнулся Юрка.
— Про вшивость я, милок, и без всякой Зои знаю, и в детдоме с вошками воевали, и в армии… Как после фрицев на аэродром садимся — первое дело все ихнее из землянок долой, сено-солому — сжечь, хлорочки, карболочки, песочку сухого на пол… День прожили — санитарный осмотр по форме номер восемь, на вшивость. А бабам, у кого волосы, — особо сильный. Поварихе и подавальщицам — тройной. Вот так! Со вшой мы знакомы… А теперь еще, говорят, немцы какую-то туляремию завезли…
