— В комсомоле раньше была, — ответила Клава, — а сейчас как у нее с партийностью, не знаю… Я ведь ее с самого детдома не видела, а за всю войну первый раз увидела, когда сюда летели… А ты чего, половую распущенность ей пришить хочешь? В партбюро полка жаловаться?
— Ничего я еще не хочу… Я просто хочу у нее спросить, как у комсомолки, напрямую: было у нее что-нибудь с Юркой или нет!
— А зачем? — спросила Клава. — Что это изменит, кому это будет нужно? Ты случайно не сама ли в Юрку влюблена?
— Да что ты! — покраснела Зоя… — Я же соображаю… Он мне как брат!
— Брат… — Клава только усмехнулась. — Ну а если брат, так ревновать не надо. Всегда братья от сестер уходят к невестам…
— Да ты что! — ахнула Зоя. — Какая она ему невеста — вдвое старше! Она ему без малого в матери не годится… Он же ей под мышку!
— Вырастет… — сказала Клава, вновь улыбаясь, а затем, посерьезнев, добавила: — Не переживай особенно. Спору нет: не очень Чавела моральная. Не слишком тут красиво выходит. Пацан малолетний от ранней грязи портится, он потом на всех баб будет глядеть как на возможную подстилку… А все-таки душой Чавелу понять можно… Вот тебе бы хотелось любить?
— К чему это?
— Ну, хотелось бы или нет?
— А кому не хочется?! — сердито сказала Зоя. — Но ведь это не любовь!
— Откуда ты знаешь? — прищурилась Клава.
— Какая может быть любовь, если они двое суток как увидели друг друга?
— А ты в любовь с первого взгляда не веришь?
— Почему? Все может быть… Только если и с первого взгляда, то сразу… это самое — нельзя… Надо чувство проверить… Убедиться…
— Это в мирное время… — заметила Клава. — А не на войне, тем более здесь. Здесь люди быстро живут и умирают быстро. Времени нет. Вот был у меня Саша, молодой, застенчивый, хотя на фронте — орел, ничего не боялся. В двадцать два — уже капитан. Мы с ним были всего ничего, а мне кажется, что я сто лет с ним прожила, всю жизнь… И кажется, что было это давным-давно, а еще и года нет, как его убили…
— Женщина испытывает физиологическую потребность, — с презрительной ухмылкой вмешалась в эту беседу Ханнелора. — Не больше и не меньше… Это такая же жизненная потребность, как еда и питье. Вы же материалисты! Если ваша Дуся удовлетворяет свою потребность с этим мальчиком, то так об этом и надо говорить… При чем тут любовь? Любовь — это другое…
— Лежала бы ты… — оборвала Ханнелору Зоя, ненавидя немку за то, что та подбросила ей повод ревновать Юрку к Дуське.
— Значит, любовь — это другое? — спросила задумчиво Клава, обращаясь к Ханнелоре. — А ты сама-то любила?
— Любила, — невозмутимо ответила Ханнелора. — Вы же видели мой альбом…
— Там похабность одна! — презрительно сказала Зоя. — Одна потребность…
— Вовсе нет, — ответила Ханнелора. — Своего мужа, Хайнца Штейнгеля, я любила безумно, хотя я пришла к нему физиологически невинной девушкой, ничего в половой любви не понимала и смотрела на половые сношения лишь как на неприятное дополнение к счастью быть вместе…
— А голой в брачную ночь фотографировалась, да еще под мужиком! — вновь перебила ее Зоя.
— Да! — с вызовом сказала Ханнелора. — Потому что я его любила и ради него готова была голой пройти по Александер-плац! Еще до свадьбы он сказал мне: «Лорхен, я бы очень хотел, чтобы сам момент начала нашей семьи был запечатлен навеки! Когда-нибудь, через несколько десятков лет, мы станем стариком и старухой, начнем брюзжать и надоедать друг другу… И тогда мы достанем этот альбом, глянем на это старое фото, и нам будет во сто крат легче встретить старость и смерть, потому что мы вспомним это…» Я была невероятно смущена, но он просил, мой любимый, и я сказала: «Да, мой дорогой, это будет так!» Тайком он привел на свадьбу фотографа и спрятал его в спальне так, чтобы не знали родители и гости. Фотограф снял сперва пустую постель, потом постель отдельно со мной и с Хайнцем, а потом нас вместе, в самый первый момент. Фотограф снимал с применением магния, мне было очень стыдно, но я вытерпела. Сняв нас, фотограф тотчас же убрался и больше нам не мешал… И я, несмотря ни на что, в первую же ночь испытала все самое прекрасное, что есть в половой любви…
— Хм… — произнесла Клава с некоторым удивлением. — Похоже, что ты не врешь… А я вот, знаешь ли, как-то не верила, что вы, немцы, любить можете… То есть не немцы, а фашисты! Вы же всех, кто не немец или не фашист, хотите перебить, поработить, заставить прислужничать… А любовь… это совсем другое…
— А мне вот кажется, что Хайнц этот ее и не любил вовсе! — проворчала Зоя. — Свинья он, истинный фашист, если заставил девчонку голышом сниматься! Если уж охота сохранять память о первом дне, так держи ее в душе, а не в альбоме! Этот альбомчик он потом небось дружкам по пьянке показывал…
— Неправда! — воскликнула Ханнелора, встрепенувшись и пытаясь приподняться. — Он любил меня… Он говорил мне столько красивых слов, он не расставался со мной почти два года… Господи, да я до самой Испании, пока он не уехал, чувствовала, как он заботлив и ласков!
