Фотографии были разные. Ханнелора представала то кокетливо полуобнаженной, то совсем голой, то безукоризненно одетой, то в объятиях мужа, то без него. На фотографиях она то целовалась, то отдавалась, то скакала на лошади, то стреляла из пистолета, то гордо позировала на туше кабана в охотничьем костюме, то плавала в бассейне, то играла в крокет, то взбиралась на гору. И Хайнц все время был рядом с ней. На всех фотографиях он был одет в штатское, и Дуська долго не могла понять, кто он по профессии, пока наконец не увидела уже в самом конце альбома его фотографию в полной форме офицера люфтваффе. Под фотографией была надпись: «Spanien. 1936». Дуська сразу догадалась, что он, Хайнц, был одним из тех, кто сражался с нашими пилотами еще за пять лет до войны. На последней странице было приклеено извещение о смерти обер-лейтенанта Хайнца Штейнгеля, которое Дуська прочесть толком не смогла, но о содержании более-менее догадалась. «Овдовела… — подумала Дуська. — В двадцать шесть лет… Как мне сейчас!» Под извещением была подпись черной тушью, толстыми траурными буквами: «Mein Lieber ist tot, meine Liebe immer lebt! 25. December 1936».
Дуська вытащила альбом № 4. Он назывался «SS-Schule». Тут не было ничего, с точки зрения Дуськи, интересного. Здесь мелькали одиночные и групповые фото эсэсовцев и эсэсовок: на парадах, на строевых занятиях, в классах, под портретом Гитлера, с аккордеоном, на волейбольной площадке, в бассейне, на стрельбище. Завершался альбом поясным портретом Ханнелоры в форме, с пилоткой, под которую были аккуратно заправлены волосы, и подписью: «Ich bin Untersturmführer der Schutz-Staffeln! Heil Hitler! 7. Juli 1939».
Альбом № 5 назывался немного непонятно: «KL-Gross-Grühndorf. 1939–1940», но Дуська очень скоро догадалась, что так называлось учреждение, в котором начала службу Ханнелора. Сперва появился общий вид этого учреждения: низкие приземистые строения, выстроенные рядами, ровно, как по линейке, какие-то башенки, колючая проволока. «Концлагерь!» — сообразила Дуська и вспомнила, что об этих особых фашистских лагерях ходили всякие ужасные, кровь леденящие слухи. Первые фотографии не были особенно ужасными. Строй женщин в одинаковых полосатых куртках и юбках, мимо строя идет Ханнелора, а за ней пожилая толстенькая эсэсовка с овчаркой. Потом фотография рослой, очень некрасивой женщины в полосатом с плеткой в руке, угодливо улыбающейся перед Ханнелорой. Женщины за работой, таскают песок на носилках. Оркестр из женщин-евреек дует в трубы. Колонна женщин, окруженная автоматчиками с собаками, движется по дороге. После этой — фотография, озаглавленная «Exekution». Голая женщина, привязанная к столбу за руки и за ноги, и Ханнелора с хлыстом. На спине женщины, ляжках и ягодицах — темные полоски, лицо, повернутое к аппарату, искажено болью, рот открыт, она, несомненно, кричит, а Ханнелора, улыбаясь в объектив, заносит хлыст для нового удара. На следующем фото — еще одна порка: женщина со скрученными за спиной руками привязана за запястья к чему-то вроде виселицы, а ноги забиты в доски с отверстиями. Женщина с плеткой, тоже в полосатом, стегает первую по заду и по ногам. Потом была фотография уже настоящей виселицы, но пустой. На следующем фото к этой виселице вели женщину и ребенка, рядом — другое фото, где женщина и ребенок на табуретах с петлями на шеях. Наконец, третье — Ханнелора стоит у виселицы и обнимает за талию повешенного ребенка с вывалившимся изо рта языком.
«Вот сволочь! — подумала Дуська. — Изгалялась как над людьми!»
Еще одна виселица — на ней пять женщин со скрученными за спиной руками, со свалившимися набок головами. Потом ров, перед ним раздеваются женщины и дети — их несколько десятков, Ханнелора с хлыстом в руках что-то кричит, должно быть, подгоняет. Далее — тот же ров, до половины забитый голыми трупами…
«Прав Юрка, убить ее мало! — свирепея с каждой фотографией, думала Дуська. — Таких сжигать надо на кострах, как ведьм жгли!»
