Статистические выборки по нацизму дают нам редкий шанс оценить социальную мобильность и успешность его приверженцев. Часто можно услышать, что нацисты страдали от карьерных неудач и выплескивали свои обиды на политическую систему. Однако в автобиографиях, приведенных Абелем, почти половина респондентов не меняла свой изначальный статус, четверть существенно продвинулась вверх, а признаки нисходящей мобильности демонстрировала лишь одна седьмая (Merkl, 1975: 62–76). В исследовании Роговски (Rogowski, 1977) о гауляйтерах мы видим, что 64 % из них имели надежную и постоянную работу, у 75 % работа и статус соответствовали их образованию и профессиональной подготовке. Около 40 % социально «поднялись» и превзошли своих родителей — и лишь 21 % двигался вниз. Восходящая вертикальная мобильность в этой группе вдвое превышает данные по жителям Германии в целом. Группы с самыми высокими показателями восходящей вертикальной мобильности — ветераны войны, выпускники университетов, наемные служащие — давали также больше всего нацистов. Катер (Kater, 1983: 182–184, 375) заключает, что нацистские функционеры «вовсе не похожи на неудачников, обитающих на обочине общества». Он исследовал больше гауляйтеров, чем Роговски, и пришел к выводу, что социальная мобильность их была не так высока. И все же она «значительно превосходила средние показатели социальной мобильности населения в целом» — хоть Катер и добавляет, что такое стремительное восхождение к успеху должно было внушать им «мучительный» страх снова рухнуть вниз. Но неужто лишь тот, кто не лезет наверх, чувствует себя в безопасности? К этому Катер добавляет, что высшие партийные чины-технократы имели и более стабильные и привычные бэкграунд и образование, характерные для высшего среднего класса, без всяких признаков маргинальности.
Циглер (Ziegler, 1989: гл. 4) приходит к выводу, что СС была настоящей меритократией. До присоединения к организации ее офицеры демонстрировали довольно скромные учебные и профессиональные успехи, однако в СС их профессиональный рост продолжался на качественно ином уровне. Многие сравнивали СС с «помешанным на статусе» профессиональным миром Веймара в пользу СС. В выборке офицеров СС у Вегнера (Wegner, 1990: 251–262) лишь меньшинство испытало после войны проблемы с работой и заработком, и лишь некоторые новобранцы сообщали, что боятся экономических трудностей. Однако, исследуя отдельных личностей, он не находит ни одного настоящего маргинала — за исключением «отчаянных» вроде Теодора Эйке, которого отовсюду вышвыривали и постоянно забирали в полицию из-за его политического экстремизма, а не наоборот (подробнее об этом ужасном человеке я расскажу в следующем томе своей книги). Оба исследования показывают, что в вербовке новых членов СС милитаристские и националистические ценности играли намного более важную роль, чем экономические лишения.
Джемин (Jamin, 1984) с этим не согласна. По ее словам, карьеры офицеров СА демонстрируют «социальную неустойчивость». Офицерам не хватало «стабильного положения в социальной иерархии», у многих наблюдалась нисходящая мобильность. Однако приведенные ею данные не столь очевидны. У половины офицеров СА в ее выборке не прослеживалась заметная межпоколенческая мобильность, а внутрипоколенческой мобильности не было вовсе (как и в списке Абеля)[37]. По утверждению исследовательницы, нисходящая мобильность офицеров СА вдвое превышает восходящую. Однако эта явная диспропорция — не более чем побочный эффект введенной ею новой категории «амбивалентной нисходящей мобильности», измеряемой (межпоколенчески) таким образом: отец — «самозанятый, ремесленник или фермер», сын — «наемный служащий, квалифицированный рабочий, профессиональный военный». Категория сомнительная по трем причинам: большинство «ремесленников» относились к рабочим, а не к среднему классу; термин «военный» слишком расплывчат, чтобы определять им статус в эпоху мировой войны; сыновья фермеров, уезжающие в город, возможно, не столько теряли социальный статус, сколько бежали от бедности. Если мы принимаем эту категорию, то видим нисходящую социальную мобильность у 25–30 % офицеров СА; если не принимаем, их доля сокращается до 10–15 %. Если даже принять за правду 20 % — это явно не большинство. На фоне других свидетельств, приведенных здесь, заключение Джемин, что нацизм представлял «социально изолированных людей без корней» и потому не мог создать «положительную общественно-политическую программу и рационально представлять реальные общественные интересы своих членов», не выдерживает критики. Нацизм представлял именно реальные общественные интересы — хотя в первую очередь не классовые.
