1. Веймарская республика продолжала деградировать и при хорошей, и при плохой экономической ситуации, постепенно теряя поддержку избирателей и буржуазных партий. На фоне Великой депрессии этот процесс ускорился, что имело серьезнейшие последствия. Нацизм уже стал весомой силой в Германии, но, по всей видимости, именно Великая депрессия расчистила ему путь к власти. Это самый неопровержимый постулат экономической теории фашизма. Однако вполне вероятно, что общий кризис Веймарской республики зависел не только от экономического упадка.
2. Слои населения, составившие социальную опору нацизма, были обеспокоены классовой конфронтацией, но не были в нее непосредственно вовлечены. Менее других они пострадали от кризиса и связанных с ним экономических лишений.
3. Капиталисты были причастны к ослаблению демократического правительства, но не были главными виновниками его крушения, так же как и не были прямыми пособниками нацистского переворота. Они не поддерживали Веймарскую демократию, но, как правило, не поддерживали и нацизм.
4. Кризис и патовая политическая ситуация длились слишком недолго и были лишены политических инициатив. Сами по себе они не могли стать причиной окончательного разрыва с демократией, если, конечно, она не успела получить чувствительные удары до того (на это также обращается внимание в: Kershaw, 1990).
В сущности, классовые теории фашизма уже несколько десятилетий пребывают в упадке. Кил (Kele, 1972), Мейсон (Mason, 1995), Меркл (Merkl, 1980: 153) и Эли (Eley, 1983) независимо друг от друга установили, что нацизм поддержала значительная часть рабочих. Более современные исследователи с большой неохотой пересмотрели свои взгляды на классовую теорию и в чем-то солидаризовались с самими нацистскими теоретиками. Стачура (Stachura, 1993) отказался от своих прежних классовых интерпретаций (Stachura, 1975: 58; 1983b) и начал утверждать, что ключом успеха нацистов был национализм, востребованный во всех слоях немецкого общества. Фолтер (Falter, 1991: 51, 169–193) рассматривает нацистов как массовую национальную партию «народного протеста». Мюльбергер (Mühlberger, 1987: 96, 124; 1991: 202–209) и Чилдерс (Childers, 1984; 1991) сходятся в том, что нацизм был движением скорее национальным, чем классовым, что и лишило его логики и последовательности. Нацизм, говорит Чилдерс, был
исключительно разнородной коалицией социальных сил. У него была необычайно широкая, но крайне зыбкая опора… Социально разнохарактерные элементы поддержки национал-социализма сформировали политически нестабильную вертикаль, признаки ее будущего вырождения были заметны уже на выборах 1932 г. Нацизм не был интеграционным социальным движением, тем, что его лидеры называли Volksbewegung. На самом деле НСДАП была крайне неустойчивой партией, собравшей протестные голоса и пришедшей к победному финишу благодаря экономическому кризису. Тех, кто проголосовал за нацизм, объединяли обида, фрустрация и страх (Childers, 1984: 53).
Эли (Eley, 1983) полагает, что идеология нацизма зиждилась на «националистическом популизме» или «правом якобинизме», определяемом им как «активистское, общинное, антиплутократическое, народное движение, в то же время зараженное вирусами антисоциализма, антисемитизма, нетерпимое к плюрализму мнений и агрессивно националистическое». Фашизм, заключает исследователь, стал «политической идеей, основанной на радикальном авторитаризме, милитаризованном сознании и репрессивном государстве». Такая дефиниция близка к моей собственной. Но чтобы обосновать популярность нацизма в массах, Эли снова прибегает к классовому анализу: классовая конфронтация завела ситуацию в тупик, чем и воспользовались нацисты. Тут есть доля преувеличения. Фишер идет еще дальше — нацистский
