Второй контраргумент состоит в том, что среди нацистов было мало капиталистов: их было мало даже в окружении фон Папена, Шлейхера и президента Гинденбурга. Грегор Штрассер очень точно окрестил полуреакционное авторитарное правительство Шлейхера «кабинетом антикапиталистических мечтаний». Еще меньше капиталистов примкнуло к нацистам. Часто утверждают, что встреча в Бад-Гарцбурге в октябре 1931 г. положила начало сговору между НСДАП и крупными немецкими промышленниками. Но Тернер (Turner, 1985) утверждает, что на ней присутствовал лишь один крупный магнат, все остальные были мелкими предпринимателями или управленцами низшего звена. По-видимому, большинство капиталистов надеялись на консервативный авторитаризм, который сможет обеспечить дефляцию, отменить трудовые реформы и укротить Гитлера.
Есть и третий контраргумент: немецкий капитал, мол, не желал нацистского режима, ибо не доверял экономической политике НСДАП и боялся нацистских радикалов. По-видимому, больше всего симпатизировали нацистам владельцы крупных газет и кинопромышленники. Радикальный националист Альфред Гугенберг был хозяином крупнейшей медиаимперии. Под его руководством ДНВП превратилась в полуреакционную авторитарную партию. Он совершил историческую ошибку, принявшись рекламировать Гитлера и нацизм, ибо полагал, что это повысит и его ставки. Большинство многотиражных газет того времени были аполитичны, предпочитали публиковать криминальную хронику, скандальные сплетни и новости спорта. О нацистах они упоминали вкратце, но, как правило, невраждебно. Солидная пресса в основном поддерживала буржуазные партии, считая их противовесом «интернациональным марксистским партиям… разлагающим нацию, государство, семью и немецкий дух» (так писала «Hamburger Nachtrichten»). Нацистский социализм был для них столь же неприемлем. Но когда буржуазные партии пришли в упадок, некоторые газеты начали писать о нацистах как о несгибаемых патриотах. «Бесстрашные и безжалостные борцы за нацию» — так описывала их в 1932 г. «Rheinisch-Westfälische Zeitung». Нацисты начали получать более выгодное освещение в прессе, что увеличило их популярность (см. Hamilton, 1982: 125, 165). В начале XX века это было общей тенденцией: медийные бароны играли на популистском национализме, чем не только расширяли свою аудиторию, но и добивались «поправения» политики. В Британии Нортклиффы и Бивербруки поддерживали консервативный империализм, тем же самым занимался в США такой человек, как Уильям Херст; медиамагнаты Германии встали на сторону авторитаризма. Убедительного объяснения этому у меня нет, однако, учитывая идеологическую власть медиамагнатов, очевидно, что консервативность прессы имела серьезное политическое значение.
Но большой бизнес все-таки не доверял нацистам. Гитлер уверял, что ненавидит социализм, но капитал все равно продолжал страшиться радикалов из Отдела экономической политики НСДАП. Капиталистов беспокоило насилие нацистов, хотя нацисты и не посягали на частную собственность — наоборот, нападали на тех, кто ее отрицал. Нацистский «принцип власти» вполне подходил капиталистам. Бесспорно, они предпочли бы других союзников. Но… враг моего врага может стать моим другом. Многие из класса имущих приветствовали приход Гитлера, некоторые ему в этом помогли, и лишь единицы пытались этому воспрепятствовать[38]. Но все-таки не будем сгущать краски: Германия — не Италия, коллективной и исключительной вины капиталистов в том, что случилось, не было.
Нам приводят и четвертый контраргумент: в Германии дона-цистской эпохи, судя по всему, не было ожесточенной классовой борьбы. Спокойнее всех жилось немецкому селу. Революционные беспорядки пришлись на 1918–1920 гг. и быстро угасли. Некоторое беспокойство вызывал рост коммунистической партии после 1930 г., поскольку коммунисты проповедовали революцию. Однако это была партия меньшинства, поддерживали ее в основном безработные, не обладавшие никакой реальной властью. Более серьезной силой была Социалистическая партия и ее профсоюзы. С 1925 г. они формально заявляли о своей приверженности «классовой борьбе». Однако на деле социалисты оставались умеренно-оппозиционной партией, на протяжении более десяти лет возглавлявшей некоторые земельные правительства. Риторика классовой борьбы всплывала, когда социалисты чувствовали, что коммунисты отвоевывают у них голоса; однако ни против антикризисных мер Брюнинга, ни против гитлеровского полупереворота Социалистическая партия не протестовала. На горизонте Германии не маячила никакая революция, кроме революции нацистов. Капиталистам не было нужды защищать свою собственность. Никто не собирался ее экспроприировать. И если речь шла лишь о сохранении и приумножении прибыли, почему же капитал не нашел более прагматичного решения?
