Советской пропагандой использовались также сотни и тысячи воспоминаний очевидцев, которые регулярно публиковались и приурочивались к особым датам.
Сегодня еще их может найти каждый, кто не поленится поднять в библиотеке многостраничные подшивки газет. Так что ревнителям чистоты украинской национальной истории следует быть последовательными и взяться за уничтожение газет советской эпохи — как они уже «вычищают» из украинских библиотек изданные в советскую пору книги.
Причем в этих воспоминаниях, с точки зрения современной PRопаганды, было странное — они не преувеличивали, а напротив — замалчивали наиболее страшные зверства.
«…Я упрямо и еще раз хочу напомнить, что здесь нет беллетристики. ВСЕ ЭТО БЫЛО. Ничего не придумано, ничего не преувеличено. Наоборот, я даже кое-что опускаю, например, некоторые подробности убийств», — писал в книге «Бабий Яр» Анатолий Кузнецов.
Этому в советские времена имелись как минимум две причины. Во-первых, тогда считалось недопустимым показывать крайние случаи человекоубийств, совершаемых представителями разных народностей и тем более — украинцев украинцами. Считалось — и, наверное, не так уж неправильно это было, — что подробности зверств будут вызывать межнациональную ненависть. То есть ненависть к палачам в массовом сознании будет экстраполироваться на весь народ или народность. А в случае с украинцами — будут вызывать ненависть к галичанам у всех остальных украинцев.
Именно поэтому в советское время очень мало и осторожно сообщалось о том, например, что казни в Бабьем Яру проводили прибывшие с Западной Украины националисты. Или что представители чеченцев послали Гитлеру в подарок бурку и белого коня.
И именно советская пропаганда не афишировала, не преувеличивала, но наоборот — замалчивала роль украинских националистов в трагедии белорусской Хатыни (говорят, об этом В. Щербицкий лично Брежнева просил).
А другая причина умолчаний была более общей. В советские времена вообще считалось недопустимым «смакование жестокости». Были сняты сотни фильмов о самой страшной в истории человечества войне, — но ни в одном вы не увидите вываливающихся внутренностей, оторванных конечностей и всего того, чем сегодня нас так радует Голливуд и голливудизированный европейский кинематограф.
Поэтому ни в одном советском фильме нельзя было показать труп младенца, которого бандеровцы убили, приколов ножом к деревянному столу, а в рот ему сунули огурец{58}.
И именно поэтому отношение украинского общества сразу после 1991-го и в начале 90-х годов к ОУН-УПА было гораздо более терпимым, чем сейчас. Тогдашнее отношение было следствием советской пропаганды и слабой еще пропаганды самих националистов.
Но потом, когда граждане познакомились с фальсификациями «независимой» антисоветской пропаганды, которая по содержанию лжи на миллиметр текста превосходит все самые одиозные советские образцы; когда украинские граждане получили возможность узнавать не дозированные, но
Не нужно обманывать самих себя: на составление в массовом сознании реальной картины советская пропаганда имеет исчезающе малое влияние. Сегодняшняя картина является результатом открытости современного мира.
Сегодня люди ездят по миру и могут покупать книги, не издаваемые в своей стране. Они смотрят спутниковое телевидение и плюют на цензуру нацсоветчиков{59}. У наших современников есть Интернет, в котором каждое слово становится хотя бы кем-то услышанным.
В современном мире многие старые поговорки и цитаты звучат уже в прямом, а не переносном смысле. Что написано пером — не вырубишь топором, даже таким, каким националисты убили Ярослава Галана. Рукописи сегодня реально не горят, — даже в кострах, разводимых подручными Геббельса или нынешними укропропагандистами — в библиотеках, где еще сохранились изданные при Советской власти книги.
«Никогда еще идиоты не щадили книг», — писал Анатолий Кузнецов о временах оккупации Киева гитлеровцами. Не щадят и сегодня в странах победивших «оранжевых революций» (о чем у нас еще будет повод вспомнить).
Потому что идиотам ведь скучно бесконечно выламываться друг перед другом. Рано или поздно приходит недоумение, а за ним и злость: отчего это нормальные люди к ним, идиотам, не подходят, и ими, идиотами, не интересуются? И тогда рождается страстное желание превратить в идиотов всех. Им наплевать, что из умных и любознательных мальчиков и девочек они сегодня воспитывают профанов, изучающих вместо истории — мифологию.
Потом, когда (и если) эти мальчики и девочки выберут историю своей профессией и поедут продолжать учебу, безразлично, хоть в Европу, хоть в Россию, хоть в США, — им придется начать с того, чтобы забыть, чему учили их в украинских школах и «вышах»{60}.
