Сальса приходила к нам в дом в трех видах:
– Может, хватит? – осторожно осведомлялась я. – Давай просто поставим баночки на стол, и каждый будет брать себе то, что захочет?
Когда же приходил мой черед готовить, я старалась соорудить что-нибудь, на чем наши вкусовые рецепторы отдохнут и восстановятся: вареную белую рыбу, картофельное пюре, макароны с сыром.
Но Лу Энн безоговорочно верила в рекламные буклеты, издававшиеся компанией, на которые попалась, как рыба на крючок.
– Это очень полезно для здоровья, – заливалась она. – Многие врачи уверяют, что ложка сальсы в день – отличная профилактика язвенной болезни. А еще она оказывает благотворное воздействие на носовые пазухи – чистит их и дезинфицирует.
На что я благодарила Лу Энн и уверяла ее, что при появлении запаха перца чили мои носовые пазухи покидают насиженное место и прячутся подальше.
Кому-то может показаться, что мы с ней воевали, но на самом деле Лу Энн в эти дни мне страшно нравилась. Через несколько недель после выхода на работу она прекратила издеваться над своей прической и, подойдя к зеркалу, уже не сравнивала себя с различными сельскохозяйственными животными. Возможность зарабатывать как будто утюгом разгладила мятые уголки ее личности.
Обычно она работала во вторую смену и уходила на фабрику к трем, оставляя детей на попечении Эдны Мак и миссис Парсонс, а уже через два часа приходила с работы я, и дети возвращались в наш дом. Довольно долгое время Лу Энн боялась даже слово сказать Эдне, опасаясь нечаянно упомянуть что-нибудь связанное с глазами или зрением. Наконец я расставила все точки над «и», прямо заявив Эдне, что долгое время мы и не подозревали, что она ничего не видит – настолько уверенно она себя вела. Эдна же, как выяснилось, полагала, что мы с самого начала все знали, но мои слова восприняла как комплимент.
Теперь, работая с трех до одиннадцати вечера, Лу Энн уже не могла терзать нас в обед своими огненными запеканками и прочей взрывоопасной снедью, оставив это удовольствие на дни, когда она была выходная. Чаще всего я кормила детей и укладывала их спать еще до ее возвращения, а после одиннадцати мы с ней ужинали или, если было слишком жарко даже думать о еде, просто сидели на кухне в одном белье, обмахивались чем Бог послал, читали газеты и пили кофе со льдом. Спать в такую жару было невозможно, а потому мы сидели за полночь и разговаривали.
Поначалу единственным предметом, о котором она могла говорить, были кинза, перец, помидоры и соседи по конвейеру. Но постепенно наши разговоры вошли в обычное русло. Лу Энн листала газету и рассказывала мне про всякие катастрофы.
– Вот, послушай, – говорила она и читала:
– Либерти, штат Канзас. Родителям сиамских близнецов, сросшихся фронтальными долями мозга, а также их лечащему врачу было предъявлено обвинение в попытке убить младенцев путем задержки лечения. Господи, да ведь их трудно винить, правда? То есть, что бы ты сделала на их месте? Что лучше – быть несчастным калекой и дебилом или просто-напросто мертвецом?
– Если честно, то не знаю, – отвечала я. – Никогда не бывала ни тем, ни другим.
Хотя потом, пораскинув мозгами, я решила, что быть мертвецом – это почти то же самое, что еще не родиться, а это звучало даже неплохо. Впрочем, времени рассуждать об этом у меня особенно не было. Меня больше интересовал прогноз погоды. С того январского дня, когда мы с Черепашкой попали под град на заброшенной заправке и видели двойную радугу, на Тусон не выпало ни одной капли дождя, и весь мир казался обожженным и спекшимся. Стоило пройти мимо дерева или куста, так сразу начинало казаться, что ему больно. Каждый день мне приходилось тащить шланг на задний дворик дома Мэтти, чтобы полить кабачки и тыквы. Цикады зудели так громко, что хотелось убивать. Мэтти говорила, что это у них зов любви, и что крепче всего они любят друг друга именно тогда, когда стоит невыносимая жара и сушь, но я никак не могла взять в толк: как на этот звук может откликнуться хоть какое-то живое существо – даже другая цикада? Это был высокий скрипучий скрежет – звук, от которого слезятся глаза и в трубочку сворачивается кожа, звук из того же разряда, что шипение испорченной пластинки на граммофоне или скрипение мела по школьной доске.
